- Отчасти я не вытерпел, а отчасти и меня не вытерпели, - продолжал он с прежней улыбкой.
- Вас? - спросил не без удивления Вихров. - За послабление, вероятно?
Абреев пожал плечами.
- Ей-богу, затрудняюсь, как вам ответить. Может быть, за послабление, а вместе с тем и за строгость. Знаете что, - продолжал он уже серьезнее, можно иметь какую угодно систему - самую строгую, тираническую, потом самую гуманную, широкую, - всегда найдутся люди весьма честные, которые часто из своих убеждений будут выполнять ту или другую; но когда вам сегодня говорят: "Крути!", завтра: "Послабляй!", послезавтра опять: "Крути!"...
- Как же, так прямо и пишут: "крути" и "послабляй"? - вмешалась в разговор Мари.
- О нет! - произнес Абреев. - Но это вы сейчас чувствуете по тону получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни просиживать, чтобы понять, что в них сказано!.. На каждой строчке: но, впрочем, хотя... а что именно - этого-то и не договорено, и из всего этого вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную руку, но мягкую перчатку.
- Это что такое? - спросила Мари с некоторым уже удивлением.
- А то, - отвечал Абреев с усмешкой, - чтобы вы управляли строго, твердо, но чтобы общество не чувствовало этого.
- Но как же оно не будет этого чувствовать? - опять спросила Мари.
- Отчасти можно было этого достигнуть, - отвечал Абреев с гримасой и пожимая плечами, - если бы в одном деле нажать, а в другом слегка уступить, словом, наполеоновская система, или, - как прекрасно это прозвали здесь, в Петербурге, - вилянье в службе; но так как я никогда не был партизаном подобной системы и искренность всегда считал лучшим украшением всякого служебного действия, а потому, вероятно, и не угождал во многих случаях.