- А что, скажи, - спросил его Николай Силыч, - если бы ты жил на тропиках, пил бы али нет?
- Да там зачем же? - отозвался было Насосыч.
- Врешь, пил бы!
- Пил бы! - сознался, лукаво подмигнув, Насосыч.
Все эти остроты наставника гимназисты сопровождали громким смехом.
- Хороший ром, хороший! - продолжал Насосыч, отхлебывая почти полстакана пуншу.
- Да разве ты когда-нибудь ром не хвалил? Бывало ли это с рождения твоего? - приставал к нему Николай Силыч.
- Да за что же и не хвалить-то его? - отвечал Насосыч и залился самым добродушным смехом. Он даже разговаривал о спиртных напитках с каким-то особенным душевным настроением.
Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
- О чем вы? - спросил его Павел, более всего озабоченный тем, что приятель его совершенно не одет.