- Не от господина чиновника это произошло, - заметил и голова старику, - словно не понимаешь - говоришь.
- Да это понимаем мы, - согласился и старик.
- Так как же, братцы, сами вы и сломаете моленную? - спросил Вихров.
Но толпа что-то ничего на это не ответила.
- Говорил уж я им, - отвечал за всех голова, - сломаем завтра, а сегодняшний день просят, не позволите ли вы еще разок совершить в ней общественное молитвословие?
- Сделайте одолжение, - подхватил Вихров, - но только и я уж, в свою очередь, попрошу вас пустить меня на вашу службу не как чиновника, а как частного человека.
- Да это что же, - ответил голова. - Мы на моленьях наших ничего худого не делаем.
Часов в семь вечера Вихров услыхал звон в небольшой и несколько дребезжащий колокол. Это звонили на моленье, и звонили в последний раз; Вихрову при этой мысли сделалось как-то невольно стыдно; он вышел и увидел, что со всех сторон села идут мужики в черных кафтанах и черных поярковых шляпах, а женщины тоже в каких-то черных кафтанчиках с сборками назади и все почти повязанные черными платками с белыми каймами; моленная оказалась вроде деревянных церквей, какие прежде строились в селах, и только колокольни не было, а вместо ее стояла на крыше на четырех столбах вышка с одним колоколом, в который и звонили теперь; крыша была деревянная, но дерево на ней было вырезано в виде черепицы; по карнизу тоже шла деревянная резьба; окна были с железными решетками. Народу в моленной уже не помещалось, и целая толпа стояла на улице и только глядела на храм свой. Вихрова провел встретивший его голова: он на этот раз был не в кафтане своем с галунами, а, как и прочие, в черном кафтане.
В самой моленной Вихров увидел впереди, перед образами, как бы два клироса, на которых стояли мужчины, отличающиеся от прочих тем, что они подпоясаны были, вместо кушаков, белыми полотенцами. Посреди моленной был налой, перед которым стоял мужик тоже в черном кафтане, подпоясанном белым кушаком. Он читал громко и внятно, но останавливался вовсе не на запятых и далеко, кажется, не понимал, что читает; а равно и слушатели его, если и понимали, то совершенно не то, что там говорилось, а каждый - как ближе подходило к его собственным чувствам; крестились все двуперстным крестом; на клиросах по временам пели: "Богородицу", "Отче наш", "Помилуй мя боже!". Словом, вся эта служба производила впечатление, что как будто бы она была точно такая же, как и наша, и только дьякона, священника и алтаря, со всем, что там делается, не было, - как будто бы алтарь отрублен был и отвалился; все это показалось Вихрову далеко не лишенным значения.
В конце всенощной обычной песни: "Взбранной Воеводе" не пели.