- Это, по-моему, дурно и странно со стороны девицы! - подхватил Сверстов: ему действительно почти не верилось, чтобы какая бы там ни была девица могла отказать его другу в руке.
- Дурно тут поступила не девица, а я!.. - возразил Марфин. - Я должен был знать, - продолжал он с ударением на каждом слове, - что брак мне не приличествует ни по моим летам, ни по моим склонностям, и в слабое оправдание могу сказать лишь то, что меня не чувственные потребности влекли к браку, а более высшие: я хотел иметь жену-масонку.
- А разве девица эта масонка?
- Нет, но она могла бы и достойна была бы сделаться масонкой, если бы пожелала того! - отвечал Егор Егорыч: в этой мысли главным образом убеждали его необыкновенно поэтические глаза Людмилы.
- Поверьте, все к лучшему, все! - принялся уж утешать своего друга Сверстов.
- Иначе я никогда и не думал и даже предчувствовал отказ себе! проговорил с покорностью Марфин.
- Ergo[156], - зачем же падать духом?..
- Тяжело уж очень было перенести это! - продолжал Егор Егорыч тем же покорным тоном. - Вначале я исполнился гневом...
- Против девицы этой? - перебил его Сверстов.
- Нет, я исполнился гневом против всех и всего; но еще божья милость велика, что он скоро затих во мне; зато мною овладели два еще горшие врага: печаль и уныние, которых я до сих пор не победил, и как я ни борюсь, но мне непрестанно набегают на душу смрадом отчаяния преисполненные волны и как бы ропотом своим шепчут мне: "Тебе теперь тяжело, а дальше еще тягчее будет..."