- Полагаю, что до известной степени можно оправдать... - произнес, опять проведя у себя за ухом, Мартын Степаныч, - господин Лябьев сделал это из свойственного всем благородным людям point d'honneur[186].
Егор Егорыч при этом почти вышел из себя.
- Какой у завзятых игроков может быть point d'honneur?!. Вспомните, что сказано об них: "Не верю чести игрока!" Меня тут беспокоит не Лябьев... Я его жалею и уважаю за музыкальный талант, но, как человек, он для меня под сомнением, и я склоняюсь более к тому, что он дурной человек!.. Так его понял с первого свидания наш общий с вами приятель Сверстов.
- По какому же поводу? - сказал Мартын Степаныч.
- Ни по какому! В силу только своего предчувствия - pressentiment.
- Pressentiment?.. - повторил Мартын Степаныч, начав уже водить, не отставая, у себя за ухом. - Pressentiment, видно, многое ведает, чего не ведает ум...
- Да, - подтвердил Егор Егорыч, - и расскажу вам тут про себя: когда я получил это страшное известие, то в тот же день, через несколько минут, имел видение.
- Видение? - спросил с одушевлением Мартын Степаныч.
- Видение, ибо оно представилось мне въявь, а не во сне!.. Я, погруженный в молитву, прямо перед глазами своими видел тихую, светлую долину и в ней с умиленными лицами Лябьева, Музу и покойного Валерьяна.
- Видение, значит, было в смысле благоприятном! - произнес, склоняя голову, Мартын Степаныч.