- Благоприятном! - повторил Егор Егорыч.
Мартын Степаныч впал на некоторое время в раздумье и потупился.
- Может быть, - заговорил он, не поднимая своего взора, - вы желали бы иметь некоторое подтверждение или отрицание вашего видения?
- Желал бы! - отвечал быстро Егор Егорыч, понявший, куда тянет Мартын Степаныч.
- В таком случае вам может пособить Екатерина Филипповна: она, особенно последнее время, более чем когда-либо, проникнута даром пророчества.
- Но разве она в состоянии меня принять? - спросил Егор Егорыч.
- Даже очень рада будет вас видеть! - подхватил Мартын Степаныч и ввел Егора Егорыча в следующую комнату, в которой Екатерина Филипповна, худая, как скелет, но с горящими глазами, в чопорном с накрахмаленными фалборами чепце и чистейшем батистовом капоте, полулежала в покойных креслах, обложенная сзади и по бокам подушками. Стены ее весьма оригинального помещения были не оштукатурены и не оклеены ничем, а оставались просто деревянными, только гладко выстроганными, и по новизне своей издавали из себя приятный смолистый запах. В переднем углу было устроено небольшое тябло, на котором стоял тоже небольшой образ иверской божией матери, с теплившейся перед ним лампадкою. Всей этой простотой Екатерина Филипповна вряд ли не хотела подражать крестьянским избам, каковое намерение ее, однако, сразу же уничтожалось висевшей на стене прекрасной картиной Боровиковского, изображавшей бога-отца, который взирает с высоты небес на почившего сына своего: лучезарный свет и парящие в нем ангелы наполняли весь фон картины; а также мало говорила о простоте и стоявшая в углу арфа, показавшаяся Егору Егорычу по отломленной голове одного из позолоченных драконов, украшавших рамку, несколько знакомою.
- А вы еще и поигрываете? - сказал он, целуя протянутую руку больной и указывая глазами на арфу.
- Ах, нет, я никогда на арфе не играла! - отвечала Екатерина Филипповна. - Это арфа добрейшей Марии Федоровны... Она привезла ее ко мне и приезжает иногда развеселять меня своей игрой.
Егор Егорыч нахмурился: он игры на арфе Марии Федоровны, равно как и подвитых седых кудрей ее, всегда терпеть не мог.