- И что же? - перебил его нетерпеливо Егор Егорыч.
- Расскажу вам все подробно, - продолжал Углаков, - сначала я не понял, в чем тут главная пружина состоит; но вижу только, что, когда я с князем заговорил об вас, он благосклонно выслушивал и даже прямо выразился, что немного знает вас и всегда уважал...
У Егора Егорыча при этом что-то вроде презрительной усмешки пробежало по губам.
- Когда же я перешел к Тулузову и начал ему передавать ваши и господина Сверстова сомнения касательно личности этого господина, князь вдруг захохотал, и захохотал, я вам говорю, гомерическим хохотом.
- А, ему это смешно! - воскликнул Егор Егорыч и, вскочив с кресел, начал быстрыми шагами ходить по комнате. - У него людей, хоть и виновных, но не преступных и не умеющих только прятать концы, ссылают на каторгу, а разбойники и убийцы настоящие пользуются почетом и возвышаются!.. Это ему даром не пройдет!.. Нет!.. Я барывался с подобными господами.
- Князь тут ни в чем не виноват, поверьте мне! - стал его убеждать Углаков. - Он человек благороднейшего сердца, но доверчив, это - правда; я потом говорил об этом же деле с управляющим его канцелярией, который родственник моей жене, и спрашивал его, откуда проистекает такая милость князя к Тулузову и за что? Тот объяснил, что князь главным образом полюбил Тулузова за ловкую хлебную операцию; а потом у него есть заступник за Тулузова, один из любимцев князя.
- Кто такой? - спросил Егор Егорыч.
Углаков при этом усмехнулся.
- Особа он пока еще неважная - член этой здешней Управы благочиния, а некогда был цирюльником князя, брил его, забавляя рассказами, за что был им определен на службу; а теперь уж коллежский асессор и скоро, говорят, будет сделан советником губернского правления... Словом, маленький Оливье нашего доброго Людовика Одиннадцатого... Этот Оливье, в присутствии нашего родственника, весьма горячо говорил князю в пользу Тулузова и обвинял вас за донос.
- Значит, князь мне меньше верит, чем этому цирюльнику? - воскликнул Егор Егорыч.