- Ах, боже мой, боже мой! - произнесла с легким вздохом Екатерина Петровна. - Но вы, конечно, помните, monsieur Зверев, что мы с вами старые знакомые, вы были на моей второй свадьбе.
- Я хорошо это помню, - отвечал ей вежливо Аггей Никитич.
- Надеюсь, что вы посетите меня в моей усадьбе? - присовокупила она как бы несколько стыдливым голосом.
- Благодарю вас покорно!.. Непременно-с! - проговорил Аггей Никитич и начал отыскивать глазами пани Вибель, которая в это время сидела на довольно отдаленном диване, и рядом с ней помещался камер-юнкер в неприличнейшей, по мнению Аггея Никитича, позе.
Надобно сказать, что сей московский петиметр, заехав в глухую провинцию, вознамерился держать себя как ему угодно: во-первых, за обедом он напился почти допьяна, а потом, сидя в настоящие минуты около молодой женщины, он не только развалился на диване, но даже, совершенно откинув борты своего фрака, держал руки засунутыми за проймы жилета. Взбешенный всем этим, Аггей Никитич, пользуясь тем, что началась мазурка, подошел к Марье Станиславовне и напомнил ей, что она танцует с ним сей танец. Пани Вибель не совсем торопливо подала ему руку и по окончании тура заметно желала занять прежнее место, но когда Аггей Никитич подвел ее к дивану, то камер-юнкер с явным умыслом подставил ему ногу, что почувствовав, Аггей Никитич с такою силою отшвырнул своей ногой сухопарую лутошку своего противника, что тот чуть не слетел с дивана и грозно воскликнул:
- Monsieur!
- Pardon! - ответил на это небрежно Аггей Никитич и присовокупил пани Вибель по-польски: - То быдло, недосыць, же ноги подставя, але и сам сиен еще обража[228].
Пани ужасно сконфузилась.
- Нерозумем, цо пан муви[229], - сказала она.
- А то мувен, же прошен панион сионсць не на канапен, а то кржесло![230] почти приказал ей Аггей Никитич.