- Я слышал ваш разговор в этой угольной комнате в Синькове.
- О, ты поэтому подслушивал! Как это благородно! Но в этом разговоре ничего особенного и не было; он болтал разный вздор, и я действительно рассмеялась... Что ж тут такого важного?
- Как? - почти рявкнул на это Аггей Никитич, быстро поднимаясь с дивана и сбрасывая с него свои длинные ноги. - Это не важность, когда вам говорят, что я ворую апельсины на балах, раздавливаю их и из-под меня течет?
- Он это не про тебя говорил, а про других! - думала было немножко поувернуться пани Вибель.
- Нет-с, про меня! - кричал Аггей Никитич, дрожа всем корпусом от начинавшего его бить озноба.
- Но если и про тебя, опять это только глупо и смешно, - не больше.
- Нет, это не смешно! - возразил ей грозно Аггей Никитич. - И что бы, вы думаете, сделал я, когда бы мне кто-нибудь сказал, что вы урод, что вы глупая и развратная женщина? Это ведь тоже была бы нелепость! Что же бы я стал над тем смеяться?
- И ты бы рассмеялся, если считаешь это неправдой.
- Ну, я не знаю, что тут считать правдой или неправдой, но я бы того человека вышвырнул в окно, будь даже это женщина!
- Не могла же я, как ты, вышвырнуть в окно камер-юнкера; к тому же окно и закрыто было, - заметила насмешливо пани Вибель.