- Потому, что очень она безобразничает, не говоря уже о том, что здесь, в Москве, она вела весьма вольную жизнь...
- С нашим Петькой возжалась! - подхватил Максинька.
- Не с одним вашим Петькой, - отозвался пристав, - мало ли тут у нее было; а поселившись теперь в деревне, вдосталь принялась откалывать разные штуки: сначала связалась с тамошним инвалидным поручиком, расстроила было совершенно его семейную жизнь, а теперь, говорят, пьет напропалую и кутит с мужиками своими.
- Фу ты, боже мой, какая мерзость! - невольно воскликнул Лябьев.
- По-вашему, вот мерзость, а по законам нашим это ничего не значит! воскликнул тоже и частный пристав. - Даже любовные письма госпожи Тулузовой, в которых она одному здешнему аристократику пишет: "Будь, душенька, тут-то!", или прямо: "Приезжай, душенька, ко мне ночевать; жду тебя с распростертыми объятиями", и того не берут во внимание.
- Это она писала к этому камер-юнкеру, который прежде все сюда ходил? спросил Максинька.
- Тому самому! - подтвердил пристав.
- Но где ж вы могли достать эти письма? - проговорил Лябьев.
- Мы их купили у этого господина за пятьсот рублей... штук двадцать; баричи-то наши до чего нынче доходят: своего состояния нема, из службы отовсюду повыгнали, теперь и пребывает шатающим, болтающим, моли бога о нас. Но извините, однако, мне пора ехать по наряду в театр, - заключил пристав и, распрощавшись с своими собеседниками, проворно ушел и затем, каким-то кубарем спустившись с лестницы, направился в театр.
- Этот пристав - подлец великий! - сказал тотчас же после его ухода Максинька.