В темной передней Бегушева, при его уходе, встретила жидовка.
- Это что такое? - спросил он, когда она совала ему в руку какую-то бумажку.
- Счет на Елизавету Николаевну! Я тут копейки лишней не приписала, говорила жидовка, слышавшая из соседней комнатки, как ласково и почтительно обращался этот знатный господин с ее нищей постоялкой.
Бегушев взял у нее счет. В продолжение всего пути до дому лицо его отражало удовольствие; тысячи самых отрадных планов проходили в его седовласой голове: он мечтал, что как только Елизавета Николаевна поправится несколько в своем здоровье, он увезет ее за границу, в Италию. Бегушев сам лично был свидетелем невероятных излечений от чахотки в тамошнем климате. Елизавета Николаевна молода еще и впала в болезнь свою чисто от внешних причин. К этим планам присоединилась уже... - мне совестно даже передавать рассудительным и благоразумным читателям, - присоединилась мысль жениться на Елизавете Николаевне. Несмотря на то, что он знал про нее, и то, чего еще не знал, но что, вероятно, существовало, - она, по крайней мере в настоящую минуту, казалась ему бесконечно выше Домны Осиповны и даже Натальи Сергеевны. Те обе были слишком русские женщины, очень апатичны, тогда как Мерова - вся энергия, вся импульс! Тюменев справедливо думал, что Бегушев останется до конца дней своих мечтателем и утопистом.
Придя домой, герой мой направился наверх к графу Хвостикову, который в это время, приготовляясь сойти к обеду, сидел перед зеркалом и брился.
Увидев Бегушева, Хвостиков исполнился удивления. Тот в первый еще раз удостоил посетить его комнату.
- Александр Иванович! - воскликнул он, спеша обтереть со щеки мыло.
Бегушев, не снимая ни пальто, ни шляпы, сел на стул.
- Я вам принес довольно приятную новость, - я встретил вашу дочь Елизавету Николаевну.
- Где? - спросил граф и чуть не выронил бритвы из рук: видимо, что это известие более испугало его, чем обрадовало.