- Вдруг, голова, пожила у нас Федоска лето в работницах, словно сблаговал старик, говорит: "Я еще в поре, мне без бабы не жить!" Так возьми ровню; мало ли у нас в вотчине вдов пожилых! А то, голова, взял из чужой вотчины девку двадцати лет, втепоры скрыл, а опосля узналось; двести пятьдесят выкупу за нее дал - от каких, паря, денег?..
Сказав это, Петр опять впал в раздумье.
- Что ж, тебе лучше стало после, как ты был у старичищи? - спросил я его.
- Лучше не лучше, по крайности жив остался, - отвечал он.
- Ты, однако, Петр Алексеич, долго про нее не сказывал да не оказывал! - сказал Сергеич.
- Я ее совсем не оказывал, так и скрыл: батьку все жалел, - отозвался Петр, не изменяя своего задумчивого положения.
- Да, - продолжал Сергеич, - отдаст эта бабенка ответ богу: много извела она народу; какое только ей будет на том свету наказанье?
- А разве она и кроме еще Петра портила? - спросил я.
- Ай, сударь, как не портила! - отвечал Сергеич. - Теперича первая вот хозяйка его стала хворать да на нее выкликать. Была у нас девушка, Варюшка Никитина, гулящая этакая девчонка - ту, по ревности к дьяконскому цаловальнику, испортила.
- А брата-то родного извела! - сказал Петр. - И за что ведь, голова, сам мне сказывал: в Галиче они тоже были; она и говорит: "Сведи меня в трактир, попой чайком!" Тому, голова, было что-то некогда. "Нету, говорит, опосля!" Она обозлилась. "Ну, ладно же, говорит, помни это!" И тут же, голова, и испортила: как приехал домой, так и ухватило. Маялся, маялся с месяц, делать нечего, пошел к ней, стал ей кланяться: "Матушка-сестрица, помилуй!" - "А, говорит, братец любезный, ты втепоры двугривенного пожалел, а теперь бы и сто рублев заплатил, да поздно!"