Мавра Исаевна несколько раз моргала носом, поднимала глаза к небу и тяжело вздыхала, как бы желая показать, что удерживает накопившиеся в груди слезы.
После обеда я ушел к себе наверх, но часов в шесть, когда уже смерклось, услыхал робкие шаги.
- Кто это? - окликнул я.
- Это я, батюшка! - отозвалась Фелисата Ивановна. - Подите-ка посмотрите, что тетенька делает.
- Что такое?
- Извольте посмотреть! - и затем, сказав, чтобы я шел на цыпочках, подвела меня к двери в гостиную и приложила мой глаз к небольшой щели. Тетушка сидела на диване перед столом, на котором светло горели две калетовские свечи. Она говорила сама с собой. "Да, это конечно!" - бормотала она, делая движение рукой, как бы играя султаном на шляпе. Потом говорила гораздо уж более нежным голосом. "Но это невозможно, невозможно!" повторяла она неоднократно. Затем щурила глаза, поднимала плечи, вряд ли не воображая, что на них были эполеты. (Она, должно быть, в этом случае, представляла какого-нибудь военного.) "Ваша воля, ваша воля!" - говорила она.
- Батюшка, что это такое? Ведь это часто с ними бывает! - вопияла Фелисата Ивановна.
- Ничего, - успокоивал я ее, - пойдемте; пусть она себе пофантазирует.
- Да я, батюшка, очень боюсь, - говорила она и в самом деле дрожала всем телом.
На другой день поутру в доме опять поднялся гвалт, и ко мне в комнату вбежала уж горничная.