- А сыновья и внучата где же?
- Сын их единородный, - начал старик с грустною, но внушительною важностью, - единая их утеха и радость в жизни, паче всего тем, что, бывши еще в молодых и цветущих летах, а уже в больших чинах состояли, и службу свою продолжали больше в иностранных землях, где, надо полагать, лишившись тем временем супруги своей, потеряли первоначально свой рассудок, а тут и жизнь свою кончили, оставивши на руках нашей старушки свою - дочь, а их внуку, но и той господь бог, по воле своей, не дал долгого веку.
С каждым словом старика я видел, что лицо Грачихи больше и больше принимало насмешливое выражение.
- Эх, полно, полно, Яков Иваныч, не ты бы говорил, не я бы слушала! воскликнула она, махнув рукою.
У слепца как будто бы уши поднялись при этом восклицании.
- Что ж вам так слова мои не по нраву пришли? - проговорил он.
- А то не по нраву, что не люблю, коли говорят неправду, - отвечала Грачиха, - не от бога ваши молодые господа померли, про сынка, пускай уж, не знаем, в Питере дело было, хоть тоже слыхали, что из-за денег все вышло: он думал так, что маменька богата, не пожалеет для него, взял да казенным денежкам глаза и протер, а выкупу за него не сделали. За неволю с ума спятишь, можо, не своей смертью и помер, а принял что-нибудь, - слыхали тоже и знаем!
- Вот вы что знаете, чего и мы не знаем, - возразил Яков Иванов.
- Шалишь, дедушка, знаешь и ты, только не сказываешь. А что про вашу барышню, так уж это, батюшка, извини, на наших глазах было, как старая ваша барыня во гроб ее гнала, подсылы делала да с мужем ссорила и разводила, пошто вот вышла не за такого, за какого я хотела, а чем барин был худ? Из себя красивый, в речах складный, как быть служащий.
Яков Иванов насильно улыбнулся.