Яков Иванов при этом вопросе только покачал головой.
- Соседка тут была около нас, бедная дворянка, - отвечал он, - так за сына ее изволила выйти, молодого офицера, всего еще в прапорщичьем чине, и так как крестником нашей старой госпоже приходился, приехал тогда в отпуск, является: "Маменька да маменька крестная, не оставьте вашими милостями, позвольте бывать у вас". Ну и генеральша наша принимала, разумея так, что еще мальчик. "Поди, Феденька, подай моську, позови Якова, вели давать чай..." Почесть что держала на посылках, а он вообразил себе другое. Барышне нашей, по молодости ее лет, также приглянулся, девица была еще неопытная, хотя в богатстве родилась и выросла, а людей тоже мало видала.
- Как же у них все это шло, хотелось бы мне знать? - сказал я.
- Вначале я и не знаю хорошенько, без меня это было, в Питербурге тогда целый год по делам госпожи хлопотал, - отвечал Яков Иванов, - вон она вам лучше расскажет, на ее глазах все это происходило, - прибавил он, указав головой на жену.
- Как же это, Алена Игнатьевна, а? - обратился я к старушке.
Она потупила жеманно голову и начала:
- Дело, сударь, происходило: ездил да ездил к нам молодой барин Федор Гаврилыч, и сердце сердцу весть подает - не то, что в барском роде, а и в нашем холопском. Барышня наша, так доложить, на фортепьянах была большая музыканша, а Федор Гаврилыч на флейте играли, ну и стали тешить себя, играли вместе, старушка даже часто сама приказывала: "Подите, дети, побренчите что-нибудь", или когда вечером музыкантам прикажут играть, а их заставит танцевать разные мазурки и лекосезы, а не то в карты займутся, либо книжку промеж собой читают. Сад был тоже у нас большой, аллеи темные, в другую солнце круглый день не заглянет, бабенька после обеда лягут почивать, а они по аллеям этим пойдут гулять с глазу на глаз, очень было заметно даже для нас, для прислуги, - все, почесть, видели и знали.
- Если бы я тем временем дома был, дело бы не пошло так далеко; я на первых бы порах доложил госпоже, - перебил Яков Иванов.
- Докладывать госпоже, Яков Иваныч, как бы еще изволили они принять; сами знаете, не любили, чтоб их учили, а больше того и барышню за их ангельскую доброту и кротость жалели, - возразила вполголоса Алена Игнатьевна и снова потупила свои мягкие и добрые глаза.
- Каким же образом открылось? - спросил я.