Иосаф, ни на кого не взглянув, пошел.
- На сегодня довольно, - объявил нам полицмейстер и, собрав бумаги, взялся за каску.
Мы тоже взяли шляпы и разъехались.
XIV
На другой день я, зная, что с губернатором на словах и говорить было нечего, решился написать к нему рапорт... Все еще, видно, я молод тогда был и не совсем хорошо ведал тех людей, посреди которых жил и действовал, и только уже теперь, отдалившись от них на целый почти десяток лет, я вижу их перед собою как бы живыми, во всем их страшном и безобразном значении... Я писал, что дело Ферапонтова нельзя производить таким казенным, полицейским образом, что он не вор и, видимо, что тут замешана или сильная страсть с его стороны, или вопиющий обман со стороны лиц, с ним участвующих. То и другое вызывает на милосердие к нему. Что можно, наконец, написать к графу Араксину, который, если только он хотя сколько-нибудь великодушный человек, не станет, вероятно, искать своих денег. Тут, однако, меня прервали и сказали, что ко мне жандарм пришел. Я велел его позвать к себе. Это был опять уже не вчерашний, а какой-то третьего сорта солдат, и совсем уж, кажется, дурак.
- Бумагу, ваше благородие, подписывать подьте в острог! - приказал он мне.
- Какую бумагу?
- Не могу знать, ваше благородие.
- Да кто тебя послал сюда?
- Из острога, ваше благородие, господин полицмейстер послал.