Князь опять потупил глаза.
- Безумна, конечно, я была тогда как девочка, - продолжала Полина, - но немного лучше и теперь; всегда думала и мечтала об одном только, что когда-нибудь ты будешь свободен.
- Этого нет, кузина; что ж делать! - воскликнул князь.
Полина вздохнула.
- Знаю, что нет, - произнесла она тем же грустным тоном и продолжала: Тогда в этой ужасной жизни, при матери, когда была связана по рукам и по ногам, я, конечно, готова была броситься за кого бы то ни было, но теперь... не знаю... Страшно надевать новые оковы, и для чего?
- Оковы существуют и теперь, - возразил князь, - поселиться вам опять в нашей деревенской глуши на скуку, на сплетни, - это безбожно... Мне же переехать в Петербург нельзя по моим делам, - значит, все равно мы не можем жить друг возле друга.
Полина думала.
- А что вы говорили насчет неблистательности, так это обстоятельство, продолжал он с ударением, - мне представляется тут главным удобством, хотя, конечно, в теперешнем вашем положении вы можете найти человека и с весом и с состоянием. Но, chere cousine, бог еще знает, как этот человек взглянет на прошедшее и повернет будущее. Может быть, вы тогда действительно наденете кандалы гораздо горшие, чем были прежде.
Полина покраснела и молчала в раздумье.
- Совершенно другое дело этот господин, - продолжал князь, - мы его берем, как полунагого и голодного нищего на дороге: он будет всем нам обязан. Не дав вам ничего, он поневоле должен будет взглянуть на многое с закрытыми глазами; и если б даже захотел ограничить вас в чем-нибудь, так на вашей стороне отнять у него все.