Елизавета Петровна, в самом деле, перед тем только била и таскала Марфушу за волосы по всем почти комнатам, так что сама даже утомилась и бросилась после того на постель; а добродушная Марфуша полагала, что это так и быть должно, потому что очень считала себя виноватою, расстроив барыню с барышней своей болтовней.
- Что ж, Елена Николаевна совсем от вас уехала? - спросил князь Елизавету Петровну.
- Совсем!.. Говорит, что не хочет, чтобы я ею торговала. Я пуще подбивала ее на это... Жаль, видно, стало куска хлеба матери, и с чем теперь я осталась?.. Нищая совсем! Пока вот вы не стали помогать нам, дня по два сидели не евши в нетопленных комнатах, да еще жалованье ее тогда было у меня, а теперь что? Уж как милостыни буду просить у вас, не оставьте вы меня, несчастную!
Елизавета Петровна повернулась при этом на своей постели и спустила одну руку до самого пола, как бы представляя, что она кланяется до земли.
- Будете вы обеспечены, этим не тревожьтесь! - сказал ей тот с досадой и собираясь уйти.
- А нынешний-то месяц получу ли, что прежде получала? Он уж весь прошел!.. - проговорила Елизавета Петровна кротким голосом.
- Получите и за нынешний и за будущий, - отвечал ей князь, выходя в залу и явно презрительным тоном.
Сев в карету, он велел как можно проворнее везти себя в Роше-де-Канкаль. Елена взяла тот же нумер, где они обыкновенно всегда встречались. При входе князя она взмахнула только на него глазами, но не тронулась с своего места. За последнее время она очень похудела: под глазами у нее шли синие круги; румянец был какой-то неровный.
- Прекрасно, отлично со мной вы поступали! - говорила она, подавая, впрочем, князю руку, когда тот протянул свою.
- Что такое я поступал? - отвечал тот, смеясь.