- Ревность не заставляет же нас высказывать презрение к тому человеку, которого мы ревнуем, - проговорил он.
- Но в минуты ревности я, может быть, тебя и презираю, - я не скрою того!.. Может быть, даже убить бы тебя желала, чего я в спокойном состоянии, как сам ты, конечно, уверен, не желаю...
Елена на этот раз хотела успокоить князя и разубедить его в том, что высказала ему в порыве досады, хотя в глубине души и сознавала почти справедливость всего того, что тогда говорила.
- А что, как ты думаешь, если бы я все твои выходки по случаю супруги встречала равнодушно, как это для тебя - лучше или хуже бы было? - спросила она.
- По крайней мере, покойней бы было, - возразил князь.
- А, покойней... Ну, того мужчину нельзя поздравить с большим уважением от женщины, если она какие-нибудь пошлости и малодушие его встречает равнодушно, - тут уж настоящее презрение, и не на словах только, а на самом деле; а когда сердятся, так это еще ничего, - значит, любят и ценят! проговорила Елена.
Князь, с своей стороны, тоже при этом невольно подумал, что если бы Елена в самом деле питала к нему такое презрение, то зачем же бы она стала насиловать себя и не бросила его совершенно. Не из-за куска же хлеба делает она это: зная Елену, князь никак не мог допустить того.
- Ну, не извольте дуться, извольте быть веселым! - проговорила она, вставая с своего места и садясь князю на колени. - Говорят вам, улыбнитесь! - продолжала она, целуя и теребя его за подбородок.
Князь, наконец, слегка улыбнулся.
- Будет уж, довольно оплакивать супругу!.. - не утерпела Елена и еще раз его кольнула. - Говорят, она едет за границу? - прибавила она.