Бургмейер. Муж, полагаю, и больную даже жену свою, лежащую в постели, может видеть.
Мирович. Муж?.. Да!.. Но вы, кажется, немножко утратили это право. Вы забыли, что я вам за эту женщину спас ваши миллионы и приплатил еще к тому более, чем собственной кровью, приплатил моей честью; а потому я вас не считаю мужем Клеопатры Сергеевны.
Бургмейер. Вы можете считать или не считать меня мужем, но закон еще пока не лишает меня этого права.
Мирович. А, да, вот что-с! Вы на закон думаете опираться? В таком случае убирайтесь, откуда пришли, и приходите сюда с полицией, а иначе я вас в подворотню мою заглянуть не пущу.
Бургмейер (подняв, наконец, голову). Вячеслав Михайлыч, видит бог, я пришел к вам не ссориться, а хоть сколько-нибудь улучшить участь моей бедной жены. Я отовсюду слышу, что она очень расстроила свое здоровье, а между тем по средствам своим не может пригласить к себе доктора; у ней нет даже сухого, теплого угла и приличной диетической пищи; помочь мне ей в этом случае, я думаю, никто в мире не может запретить.
Мирович. Да-с, никто, кроме самой Клеопатры Сергеевны.
Бургмейер. Но и она, я надеюсь, не воспретит мне этого.
Мирович. Если не воспретит, - это ее дело, но я лично не желаю быть передатчиком ей ваших благодеяний, а тем более разделять их с ней.
Бургмейер. Об вас и об вашем положении я знаю, что никакого права не имею ни думать, ни заботиться.
Мирович. То-то, к несчастью, вы очень заботитесь и думаете обо мне: вы были так добры, что приискали даже мне место в компании "Беллы", чтобы спровадить таким образом меня в Америку. Управляющий ваш по ошибке хлопочет засадить меня в тюрьму и устроить там мне бесплатное помещение; на это я вам, милостивый государь, скажу, что порядочные люди подобных подлых путей не избирают, и если возвращают себе жен, так пулей или шпагой.