— О, зар! зар! — произнес Эммануил Захарович, как бы даже с грустью.
Вошел третий гость, косой и кривой, которого хозяин уж не встречал.
— Ха-ха-ха! — хохотал он еще в зале: — это ваши дрова-то? — обратился он прямо и совершенно без церемонии к Эммануилу Захаровичу.
— Мои, что зе-с? — спросил тот его довольно сухо.
— Вот, батюшка, дрова-то!.. вот… целый квартал! — говорил тот, обращаясь к вице-губернатору и к генералу. — Ха-ха-ха! — заключил он все это снова: — ха-ха-ха!
Бакланов удивлялся такому неудержимому потоку веселости, нисколько не подозревая, что под всем этим скрывалось далеко не веселое сердце и нисколько не уступающее, по своему закалу, сердцу Эммануила Захаровича; но что делать?.. русский был человек; счастья не было, да и на язык-то уж был очень неосторожен, — бритва! Только и достигнул в жизни того, что плутовал теперь, переторговывая старыми экипажами.
В гостиную вбежал впопыхах старший вольнодумец Галкин.
— Папа, Петр Александрыч приехали!
Эммануил Захарович вскочил чуть ли не козлом и на нижней ступеньке лестницы принял главу властей с двумя адъютантами.
— Лучше поздно, чем никогда! — сказал тот, пожимая ему руку, и потом, входя, кивал издали всем головой. В дверях, проходя мимо самого Бакланова, он побольше мотнул головой и проговорил: — гора с горой только не сходится!