— Не могу я! — возразил тот решительно.
— Ну так подлец, значит! — проговорил Ковальский и хватил сам рюмку, а потом и другую.
— Мало же тебя жена муштрует, мало! — говорил Бакланов, качая головой.
— Что жена! — возразил мрачно Ковальский: — как сегодня мужик, завтра баба, послезавтра пень да косуля — за неволю станешь и сам мужик: и стал!
Странное дело, добрый этот человек ужасно тяготился жизнью в деревне и тем, что жена почти безвыездно держала его там.
— Уж и в этом-то небольшое утешение! — сказал Бакланов.
— Что утешение! — возразил Ковальский: — Казимира Михайловна изволят не любить, когда я здесь бываю… Нездоровы все они, изволите видеть!.. а я человек… и грешный… не праведник, и не хочу им быть…
— Ну, разоврался уж очень! — проговорил Бакланов, стараясь уйти.
— Да выпей хоть на прощанье-то рюмочку, — сказал Ковальский.
— Не хочу, — отвечал с досадой Бакланов.