— Нет, я тут на даче живу. Я последнее время была больна, и мне велели больше быть в деревне, — отвечала Софи.
При звуке этого голоса, при этих словах, Бакланов готов был простить ей все; но очарование тотчас же было разбито: из буфета выходила черная фигура Эммануила Захаровича. Бакланов и Казимира первые переглянулись между собой.
Он, с огромною корзинкой конфет, кого-то искал и потом, увидя Софи и других сидевших с ней дам, подошел и стал их потчевать.
Софи взяла, не глядя; прочие тоже так, но он вдруг вздумал и рассесться тут.
— Ну, он-то мне уж гадок! — проговорила почти вслух Сабакеева.
— Вам бы уехать куда-нибудь отсюда: здесь воздух нехорош, а люди так и совсем дрянные, — говорила она резко Софи.
— Но куда же? — возражала та, почти беспрерывно меняясь в лице.
Видимо, что внутри нее происходили мучительные волнения, тогда как Евпраксия с ангельским почти спокойствием разговаривала с Баклановым.
Эммануил Захарович, видя, что им никто не занимается, снова спустился в буфет.
Пароход между тем, выйдя из пристани, шел мимо красивых обрывистых берегов. На небе массы облаков, после знойного дня, как бы дымились; воздух блестел беспрерывною сетью испарений; в пароходных колесах вода рассыпалась серебряной пылью.