Перед ними стоял чай на серебряном подносе.
В лугах огромная согнанная вотчина, почти вся находившаяся в виду господ, лениво косила.
— Скажите, пожалуйста, как идут мировые съезды? — спрашивал Бакланов.
— Отлично! превосходно идут! — восклицал предводитель. — Я как?.. Посредники у меня, надобно сказать, все отличный народ, умный, развитой; но они не жили, не выросли с народом, как я… У меня встречается теперь распря, недоразумение между помещиком и мужиком, я ставлю вопрос так…
И предводитель поставил руку на перила балкона, желая, вероятно, показать, как он именно ставил вопрос.
— Ставлю вопрос так… Беру господина помещика… мужика еще нет у меня… «В чем ваш вопрос?» — «В том-то и том-то!» — «Прекрасно! Вот вам ответ на него… самый полный, ясный, отчетливый…» Со мной он не может спорить, совестится… Мужика я еще не видал и говорю, значит, это не собственным хозяйственным соображениям; во мне он слышит голос такого же дворянина, как он.
— Все это прекрасно! — возразил Бакланов: — но мужик-то будет пороть свое.
— А в том-то и шутка, — подхватил с некоторым лукавством предводитель: — что я всегда скажу в духе мужика, в натуре его.
— Стало быть, вы выдаете дворян.
— Нет! нет-с! — воскликнул опять лукаво предводитель: — все дело в подготовке… У меня крестьянский вопрос был решен прежде, чем правительство имело его в виду…