Бакланов посмотрел на руководителя с недоумевающим видом.
— Был решен-с, — повторил тот: — то-есть в том отношении, что лично у меня крепостной труд давно уже был отменен и существовал наемный; значит, цены на него для мужика и барина были установлены; тот и другой видели благодетельные последствия этого: барин превосходство наемного труда перед крепостным, мужик — пользу заработка, хоть и по невысокой цене, но дома, где он не тратится на дорогу, ни на дороговизну городского содержания. Второе, у меня давно уже введено машинное хозяйство: я знаю, какая машина для нашей почвы годится, какая нет!
Бакланов решительно не знал, врет ли он, или правду говорит.
— Значит что же-с, — говорил предводитель, заметив произведенный им эффект: — каждый из нынешних земледельцев только подражай мне. Мужик — моему мужику, барин — мне! И вот результаты этого, — продолжал предводитель: — у вас тихо… у соседа вашего тихо… у какого-нибудь Крикунова и Дуралева тихо. Чего ж мне больше?.. Дворянство, конечно, мне говорило: — «Сделайте милость, позвольте ваш фотографический портрет повесить в предводительской!». «Господа, — говорю я: — я не один; позвольте уж, если снимать с меня портрет, так вместе с посредниками», — а в сущности ведь один, один все это сделал, не хвастаясь скажу! — воскликнул предводитель и, заметив на лице Бакланова некоторое недоумение, снова постарался рассеять его фактами.
— Я как действую?.. Как получено было положение, я сейчас же поехал к мужикам; ну, и мне тоже не привыкать с ними разговаривать; я вот теперь хожу во французских перчатках, а умею сам срубы рубить. «Братцы, говорю, так и так быть должно, — поняли?» — «Поняли, говоря, батюшка!». Ихним, знаете, языком сказано, не свысока… Еду к помещикам: — «Вот как, говорю, господа, быть должно!» — «Разумеется», — говорят. У меня, как новый дворянин приехал, я сейчас же еду к нему и внушаю. Вы вчера только приехали, а сегодня я уж у вас! — заключил предводитель с гордостью.
Бакланову сделалось окончательно совестно слушать самохвальство своего гостя.
— Это хорошо… — говорил он, не зная, куда глядеть.
— Хорошо ли, худо ли, я не знаю, — отвечал предводитель: — но только это мои правила. Я прямо мировым посредникам говорю: «вы, господа, за крестьян, а я за дворян»; но в то же время я не крепостник, — нет-с! По убеждениям моим, я человек свободомыслящий, но чтобы дело у меня было делом…
«Чорт знает что такое!» — думал между тем про себя Бакланов, которому в это время подали письмо, запечатанное благообразнейшею печатью.
«Многоуважаемый и любезный родственничек!