Это была мать Александра, некогда стройная и хорошенькая собой девушка, а теперь какое-то чудовище. Покойный Бакланов, женясь на ней, отчасти обманутый ее наружностью, а еще более того прельщенный ее состоянием, впоследствии иначе и не называл ее, как тетёхой. Сына своего Аполлинария Матвеевна боготворила, хотя и возмущалась многими его поступками и словами.
В настоящем случае, впрочем, она нашла более приличным сначала заговорить о муже.
— Горе-то, нуте-ка, тетенька, какое у меня наделалось! — начала она, помахивая длинными оборками своего траурного чепца.
— Слышала, слышала, — отвечала ей Надежда Павловна.
— Все вот, бывало, говорил: «ишь, говорит, как тебя дует горой, скоро лопнешь»; а вот сам наперед и убрался.
Находясь у мужа в страшно-ежовых рукавицах, Аполлинария Матвеевна решительно была рада, что он умер.
— А это Соня моя! Вы, верно, не узнали ее, — отнеслась было к ней Надежда Павловна.
— Ай, нет!.. Как это возможно! Здравствуй, душечка! — проговорила она, проворно целуясь с Соней, Бакланова и снова принялась за свое: — в гробу-то, родная моя, говорят, лежал такой черный да нехороший.
— Замуж выходит! — попробовала было еще раз пояснить ей Надежда Павловна.
— Ну вот, поздравляю! — сказала и на это полувнимательно Аполлинария Матвеевна.