В понедельник ждали ревизора, а в субботу было назначено Тупицыным последнее, окончательное свидетельствование суммы, после которого казначей уже не мог рассчитывать на снисхождение начальника.
В четверг вечером Маша вошла в комнату отца. Ему нездоровилось. Он не выходил целый день и сидел в покойном кресле. Перед ним на столе открыта была какая-то церковная книга в кожаном переплете с медными застежками.
— Я к тебе, отец! — сказала Маша, стараясь сообщить более твердости голосу, изменявшему ей.
— Что, Машуточка, скажешьe Что, родная мояe — отвечал старик, повернувшись к ней лицом.
— Я пришла сказать тебе о своем решении.
— О каком это об решении, голубчик мойe
— Подгонялов был у нас как-то без тебя, сватался за меня… Я ему дала слово.
Старик, взволнованный этими словами дочери, быстро отодвинулся на своем кресле.
— Что ты, что ты, Маша, господь с тобой! В здравом ли ты рассудкеe Как это слово далаe.. Я не знаю… ты это шутишь, что лиe
— Нет, отец, не шучу, я решилась твердо.