— Сумасшедшие, братец, все сумасшедшие! Я знаю, что и ты готов в огонь и в воду броситься… Да это все вздор; это все только, покуда не узнал предмета своей страсти… Поверь ты мне, поверь моей опытности в этом деле, предметы нашей страсти только издали кажутся очаровательными; узнать их — это единственное средство вылечиться от сумасшествия… Через неделю тебе так надоест твоя пассия, что уж ты вспомнишь меня. Я испытал это… (Околесин поправил воротнички и манжеты и, как будто без намерения, посмотрелся в полированный стол, который стоял перед ним.)
— Не знаю, о каких ты женщинах говоришь, Околесин, — возразил Василий Михайлович, — может быть, тебе и приходилось встречать таких; но я головой поручусь, что эта девушка другого разряда: в чертах ее, в движениях столько наивной прелести…
— Ну, как хочешь!.. Умоляю тебя только, действуй, действуй скорей. Мне ужасно хочется видеть тебя здоровым… Ну, что ж, она заметила тебя, улыбалась, делала глазкиe..
— Заметить-то заметила, еще вчера заметила, когда я провожал их до дому…
— Их… то есть она с кем же былаe..
— Верно с отцом… старичок такой в вицмундире. Сегодня я видел, как он пошел куда-то с портфелем…
— Браво! это чудесно! значит, в должность уходит. Ну, ты, разумеется, сейчас письмецо…
Околесин подмигнул правым глазом.
— Нет, я не успел…. то есть, правду тебе сказать, мне и в голову не пришло передать письма… а это ты хорошую мысль подал.
— Да как же, братец! уж я все это знаю. Письмо, письмо самое жаркое; стихов туда натолкай; восклицательных знаков побольше; бумажку какую-нибудь возьми парфюме, на облатке, чтобы тут esperance {Надежда (фр.).} была эдакая… и l'affaire eis baclee {Дело сделано (фр.).}.