— Нет, совсем нет! — самодовольно улыбаясь, возразил Околесин. — Я не скажу этого… Я знаю, что много есть исключений… Ну, прочти же…
Василий Михайлович вынул из бокового кармана письмо и прочел:
"Я не могу, я не должна прийти на это свидание. Не обвиняйте меня… Постарайтесь меня забыть и, верьте, что я буду страдать, может быть, не менее вас. Что делать! Судьба так хотела; она свела нас слишком поздно; мы оба могли быть счастливы, если б встретились раньше… Умоляю вас, забудьте меня!.. Если вы в самом деле любите меня, то не преследуйте меня больше… Я и так поступила слишком неосторожно… я не должна была делать этого… Но пусть это, по крайней мере, послужит вам доказательством моей симпатии к вам… Я не так поступила бы с человеком, к которому ничего не питала бы. Прощайте… прощайте навсегда!
Возьмите на память портрет мой: пусть он иногда напоминает вам ту, которая от полноты сердца желает вам счастья".
Слезы дрожали в голосе, которым Василий Михайлович прочел это письмо.
— Да, — произнес Околесин, — видно, что женщина с чувством писала… А я бы все-таки на твоем месте продолжал преследовать…
Василий Михайлович махнул рукой, как бы говоря: "Неисправим, хоть брось!"
— Ну, а портрет с тобойe Меня, брат, ужасное любопытство берет взглянуть…
— Уж позволь тебе не показывать.
— Отчегоe.. Да что ты, боишься, что ли, чтоб я не встретил ее да не проговорился бы… Я могу тебе слово дать, если ты сомневаешься в моей скромности. И притом, чем же можно ее компрометироватьe Она поступила хорошо: осталась верна своему долгу… значит, добродетель за ней…