Убийство в улице Морг - По Эдгар

Я сказал, что все свидетели утверждают единодушно, что один из голосов, именно грубый, принадлежал французу, а насчет другого, визгливого, дают показания разноречивые.

– Так, – возразил Дюпэн, – но дело, собственно, не в самом факте этого разноречия, а в том, что все свидетели, – итальянец, англичанин, голландец, испанец, француз, – утверждают, что второй голос принадлежал какому-то иностранцу, указывая, при этом, на нацию, язык которой им, свидетелям, неизвестен. Так, француз полагает, что этот визгливый голос принадлежал испанцу, и что он, свидетель, разобрал бы слова, если бы сам говорил по-испански. Голландец уверяет, что говорил француз; – сам он по-французски ни слова не знает. Англичанин, не говорящий по-немецки, думает, что голос принадлежал немцу; испанец, не знающий английского языка, судит, по интонации, что говорил англичанин; итальянец, никогда не разговаривавший с русским, нашел даже говор русским… Следует подумать, что этот резкий голос был очень странен, если уроженцы пяти или шести европейских государств не отличили в нем ни одного родственного звука! Вы скажете мне, что голос мог принадлежать какому-нибудь азиату или африканцу; но азиаты и африканцы большая редкость в Париже; сверх того, обратите еще внимание на то, что одни из свидетелей называют голос скорее сиплым, нежели визгливым, а другие торопливым, неровным… И все говорят о тембре, никто не запомнил членораздельных звуков, каких-либо слов… Не знаю, какое впечатление выносите вы из всего этого, но мне кажется, что какой-либо обоснованный вывод должен вытекать именно из этих общих свидетельств о двух различных голосах, грубом и визгливом, и он должен указать на ключ к загадке. Я сказал «обоснованный вывод», но это выражение еще не вполне выясняет мою мысль; я разумею здесь, что этот вывод, пока, единственный логичный и что он неизбежно рождает известное подозрение. Я еще не скажу вам, в чем оно состоит, но попрошу вас припомнить общий вид той комнаты, которую мы осматривали. Прежде всего, каким путем могли скрыться убийцы? Надеюсь, что вы не верите в сверхъестественное, как и я, и потому мы не можем допустить, что эти несчастные умерщвлены какими-то демонами. Дело совершено злодеями материальными и которые должны были скрыться материальным путем. Ясно, что в то время, когда люди, привлеченные криками, поднимались по лестнице, убийцы находились в той комнате, в которой была найдена девица Лэпанэ, или в соседней с нею. Поэтому нам следует заняться только этими двумя комнатами. Полиция разворотила все стены, потолки и полы в квартире, но не нашла никакого потаенного выхода. Две двери, выходящие на лестницу, были заперты изнутри и ключи их торчали в замках. Печные трубы слишком узки для прохода человеческого тела. Остаются окна. Убийцы не могли уйти через фасадные, не будучи замечены толпою, стоявшею на улице; следовательно, преступники скрылись не иначе, как через окна, выходящие на двор. Таков неоспоримый вывод из всего нашего рассуждения, и нам нечего останавливаться перед кажущеюся затруднительностью такого пути. Она вовсе не так велика. Одно из этих подъемных окон не заставлено ничем, другое закрыто наполовину изголовьем придвинутой к нему кровати. Первое окно заперто наглухо, посредством большого гвоздя, всаженного в глубокое отверстие, пробуравленное в подъемной раме. Поднять ее оказалось невозможно, несмотря ни на какие усилия. Тот же опыт был повторен со вторым окном, запертым тем же способом; оно не подалось, и следственная власть, на основании этого, сочла излишним вытаскивать гвозди и отворять окна… Я взглянул на дело иначе, начав рассуждать «a posteriori».

Убийцы ушли этим путем, через окна. Но окна оказались запертыми изнутри. Следовательно, окна запирались как-либо сами собою. Иначе оно не могло быть. Я подошел к незаставленному ничем окну, вытащил гвоздь с некоторым трудом и попробовал поднять раму. Она не двигалась с места, что подтвердило мою догадку о существовании какой-нибудь тайной пружины, хотя присутствие гвоздей оставалось тогда все же необъяснимым. Но, вглядываясь пристальнее, я нашел пружину, надавил ее, и этого было для меня достаточно; я не стал поднимать оконницы, но всадил снова гвоздь и стал тщательно его рассматривать. Если убийцы скрылись через это окно и опустили оконницу, пружина могла захлопнуть ее, но гвоздь не мог вставиться сам собою. Было очевидно, что они ушли не через это окно. Так как, по всей вероятности, пружины у обоих окон были одинаковы, то различие могло существовать только между гвоздями. Я принялся разглядывать все во втором окне: пружина оказалась, действительно, совершенно подобною первой; гвоздь был, по-видимому, тоже подобен первому и укреплен тем же способом…

Вы полагаете, разумеется, что я был сбит с толку, но ведь до сих пор, догадки мои подтвердились; я знал, что иду по верному следу. Что-нибудь да не так в этом гвозде, решил я и тронул его. Шляпка гвоздя с кусочком стержня осталась у меня в руках, между тем как длиннейшая часть стержня сидела, по-прежнему, в своем месте. Видно было, что гвоздь был сломан уже давно (судя по ржавчине на изломе), вследствие удара молотком, вероятно. Я вложил отломанную часть гвоздя на прежнее место, надавил пружину, и оконница стала подниматься вместе с обломком гвоздя. Тайна была разгадана, таким образом: преступники скрылись через это окно, которое запиралось потом само собою (или было заперто ими) и удерживалось пружиною, между тем как полиция считала задержкою гвоздь.

Оставался вопрос о способе спуска злодеев на землю. Обходя кругом дома, я заметил прут громоотвода, протянутый футах в пяти с половиною от сказанного окна, следовательно, на расстоянии, с которого доступ к нему был невозможен. Но ставни четвертого этажа в этом доме устроены по старинному образцу, встречаемому еще часто на некоторых зданиях в Лионе и Бордо. Они представляют собой широкую одностворчатую дверь с решетчатою нижнею частью, за которую можно легко ухватиться руками. Когда мы осматривали задний двор, эти ставни в обоих окнах были полуоткрыты, то есть, стояли под прямым углом к стене, но, будучи вполне откинута к этой последней, ставня вышеуказанного окна должна была приближаться к громадному пруту так, что расстояние между ею и им не могло превышать двух футов. Понятно, что для входа в квартиру и выхода из нее таким головоломным путем, преступнику надо было обладать необычайною смелостью и ловкостью, причем требовалось еще, чтобы в момент его прыжка в комнату окно было открыто.

Все это, конечно, одни предположения, но я прошу вас заметить, что я упомянул тотчас о необычайной смелости и ловкости того, кто совершил это дело. Поймите хорошенько, что тут требовалась именно крайняя, скажу почти сверхъестественная сноровка…

Вы скажете мне, может быть, как и всякий юрист, что для подтверждения моих догадок о проникновении злодеев в квартиру через окно, я был бы должен скорее доказывать сравнительную легкость этого пути, а никак не выставлять на вид его трудность, но я не присяжный следователь и руководствуюсь одним рассудком в поисках истины. Поэтому, я попрошу вас сопоставить указанную мною необыкновенную ловкость с крайне оригинальным, резким (или визгливым) и неровным голосом, относительно национальности которого свидетельства были так противоречивы; причем, вдобавок, никто не мог различать в этом говоре членораздельных звуков…

Я начал как-то смутно угадывать мысль Дюпэна.

– Как видите, – начал он снова, – от способа, каким вышли, я добрался и до того, как вошли. Обратимся теперь к самой комнате. Ящики у комодов выдвинуты, обобраны, хотя «много вещей и оставлено». Скажите, не глупое ли это заключение? Почему можно знать, что в этих ящиках было прежде более вещей? Эта дама и ее дочь жили очень скромно, уединенно, редко выходили из дома; по всей вероятности, у них и не могло быть множества туалетных принадлежностей. К тому же, если был грабеж, то отчего вор не взял всего или того, что получше? Главное же, почему он оставил мешочки с четырьмя тысячами франков золотом, а потащил с собой груз белья? Почти вся сумма, выданная банкирскою конторою г-же Лэпанэ, найдена в целости, что не мешает полиции поразиться совпадением выдачи этой суммы и совершенным убийством… Но мало ли бывает подобных же совпадений на свете! Они проходят, большою частью, и незамеченными, но составляют истинный камень преткновения для тех мудрецов, которые не изучали теории вероятностей. В данном случае, исчезновение этих денег, при получении их г-жею Лэпанэ за два или три дня до ее смерти, составило бы уже нечто более простого совпадения, оно указывало бы на повод к преступлению. При наличности же этих денег, видеть в них причину совершенного злодейства уже слишком неосновательно.

Перейдем теперь к самой жестокости убийства; к той необыкновенной силе, которая потребовалась, например, для того, чтобы вырвать целые густые космы волос у одной из жертв или втиснуть другую в узкую трубу. Следователь и врач нашли, что синяки и переломы костей у старухи причинены каким-то тупым орудием. Я согласен с ними, но орудием этим послужила дворовая мостовая, на которую несчастная была выброшена. Полиция не догадалась об этом, разумеется, однажды приняв за непреложное, что окна были заперты наглухо изнутри… Сообразите теперь все: необычайную, почти сверхъестественную ловкость и проворство, такую же силу, беспорядок в комнате, самую кровожадную жестокость, в соединении как бы с какой-то потехой, наконец, странный голос… Какое впечатление выносите вы из всего этого?