У меня мороз пробежал по коже при этом вопросе Дюпэна.
– Весьма возможно, что дело совершено сумасшедшим, убежавшим из больницы, – проговорил я.
– Подобная догадка довольно основательна, – возразил мой приятель, но вспомните голос! Всякий сумасшедший принадлежит к какой-нибудь нации и, при всей нескладности своих речей, не утрачивает способности к членораздельным звукам. Сверх того, ни у какого сумасшедшего не бывает волос, похожих на эти, вынутые мною из застывших, сжатых пальцев г-жи Лэпанэ… Посмотрите…
– Дюпэн! – воскликнул я в совершенном смущении, – это нечеловеческие волосы!
– Я и не говорю, что они принадлежали человеку, – сказал он. – Но взгляните на эту бумажку: на ней изображено с точностью то, что описывается в протоколе под названием «синяков и глубоких следов ногтей» на шее девицы Лэпанэ. Господа следователи признали это за повреждения, нанесенные руками… Попробуйте расположить ваши пальцы по этим знакам.
Я попытался сделать это, но мне не удалось.
– Но теперь эта бумага лежит еще плоско, – сказал Дюпэн, – а человеческая шея цилиндрической формы, обернем наш рисунок вокруг этого круглого полена, окружность которого, приблизительно, равна шее… Попробуйте снова.
Опыт был еще неудачнее прежнего, и я сказал, что эти знаки не могли быть нанесены человеческою рукою.
– Прочтем, что пишет Кювье, – ответил на это Дюпэн. – Он подал мне статью о крупных орангутангах Ост-индских островов, с подробным анатомическим описанием этих животных, известных своим громадным ростом, изумительной силой, проворством, диким, злым нравом и большой переимчивостью. Ужасные подробности убийства выяснились мне теперь вполне.
– Действительно, только пальцы орангутанга могли оставить такие следы на шее жертв, – сказал я, – и взятый вами клочок бурых волос совершенно сходен с шерстью, описываемою Кювье. Но я все же не могу понять этого загадочного убийства; к тому же, ведь были слышны два голоса и один из них принадлежал, несомненно, французу…