— Пока еще жива, — сочувственно глядя на Горнова, сказал он. — Держим на инъекциях, но сердце слабеет и слабеет.
Виктор Николаевич вместе с доктором вошли в коридор больницы. В коридоре было тихо, через открытые в палаты двери видны были больные, слышалось дыхание, то ровное и спокойное, то прерываемое тяжелыми вздохами, тихими стонами и бредом.
Электрические лампочки, бросающие мягкий свет из под матовых голубых плафонов, тихие стоны и дыхание спящих больных, бесшумно двигающиеся по коридору сестры, — все это каждый раз создавало у Виктора Николаевича настроение новое, незнакомое, бесконечно отличное от того, что было кругом за стенами больницы.
В дверях палаты Виктор Николаевич и доктор столкнулись с сестрой, державшей в руках шприц и пустые ампулы,
— Что? — спросил доктор.
Сестра безнадежно покачала головой.
Больная лежала в тонкой рубашке, покрытая до пояса голубым одеялом. Виктор Николаевич увидел матово-бледное, почти безжизненно-мраморное лицо. Длинные ресницы закрытых глаз черными полосками лежали на белой коже… Тонкие прозрачные руки вытянулись поверх одеяла. Больная делала слабое движение головой, чуть заметно шевеля посиневшими губами, произнося непонятные слова.
Доктор пощупал пульс и вышел, жестом позвав сестру следовать за ним.
Слабый свет полуприкрытой лампочки едва освещал лицо больной и замирал в дальнем углу комнаты.
Больная начала тревожно двигаться. Слабыми неверными движениями она стала ловить воздух.