Стараясь не думать об отце, об Якове, Горнов начал руководить работами.
В ровный спокойный гул работы внезапно прорвался грохот взрыва. Галерея и штольни заколебались.
Сверху, сталкиваясь и разлетаясь на мелкие брызги, полетели камни и куски породы. С оглушительным треском металла разорвалась и полетела вниз широкая труба насоса.
Нельзя было ни понять, ни представить себе, что происходит кругом.
Минута, и все кругом переменилось — всюду груды развалин, камни, обломки светящейся облицовки, исковерканная, изогнутая труба пневматической дороги, разбитые машины ремонтной базы.
Конец штольни, как бы вышибленный снизу ударом огромной силы, поднялся на два метра над галереей.
На площадке образовалась трещина.
Трещина ширилась. Не прошла и минута, как огромная глыба, отколовшись, с грохотом полетела в пропасть. Откуда-то донесся крик ужаса.
Мысль о судьбе шахты, о всех, кто был с Петриченко, молнией пронеслась в голове Горнова.
Перепрыгивая через груды камней, он подбежал к радио.