Донесения его с каждым днем рисовали более и более грозную картину. Безнадежность звучала в каждом его слове.
«Гавань покрылась льдом».
«Закрыл три четверти отеплительных галерей, перенес все термические установки в пять главных галерей и ими держу свободными от льда три полыньи. Через день всякое сообщение с подводниками прекратится. Настаиваю на своем предложении». Этой фразой он каждый раз заканчивал свой разговор. «Еще есть время вывести из моря хотя бы несколько сотен человек. Через два дня не будет и этой возможности», — доносил он.
Горнов выслушивал донесения и снова твердо отдавал приказ: «Продолжать отправку кислорода и воздухоочистителей. Взрывать и дробить лед всеми средствами. Мобилизовать всю технику на взрывные работы».
С самого качала он дал приказ экономить воздух, химикаты для кислородных и воздухоочистительных установок. Уменьшить расходование кислорода.
Зная, что человек при полном покое, во время сна, расходует кислорода меньше, чем при движении и при работе, он предложил отдыхать как можно больше, чтобы растянуть на несколько дней имеющиеся запасы.
Бездействие, лежание, сон могли продлить жизнь.
Но подводники думали не об этом. Они взялись снимать и упаковывать в ящики ценные приборы, части машин, все, что могло попортиться и придти в негодность в случае, если остановится жизнь на подводном участке.
Петриченко сообщал Горнову в своем радиописьме:
«Да. Мы экономим кислород. За все дни ни один из нас не позволил закурить папиросу или включить какой-нибудь прибор с горением, — писал он. — Но экономим мы его для того, чтобы успеть снять и уложить ценную аппаратуру. Когда мы лазаем и носимся по агрегатам станции, работаем, напрягаем все силы, мы не хотим думать о том, что дыхание наше становится чаще и глубже. К черту экономию!