Кому при татарах, или после татар, могло придти в голову воспоминание о богатырях киевских, о богатстве Черниговском, о роскоши Новгородской, что читаем мы в следующих стихах:
Что ни лучшие богатыри в Киеве, Золота казна в Чернигове, А цветно платье в Новегороде, А хлебцы запасы в Смоленском городе, А мхи да болота в заморской стороне, А расструбисты сарафаны по Моще реке, А худые сарафаны в Каргопольской стороне.
Последние три стиха, без сомнения, есть прибавление позднейшего, местного, певца.
Добрыня выезжает в чистое поле на промысел, как Гаральд, как Мстислав, племянник Давыдов, ходивший на море и проч.
«Приезжал Добрыня к своим посельям дворянскиим».
(Также и Илья Муромец подъезжает ко подворью дворянскому).
Этот стих испорченный, встречающийся и в простых песнях, указывает на древние боярские поселения, слободы или земли, возделывавшиеся закупами Русской правды.
С какого образчика могло быть списано следующее описание житья-бытья матери Дюка Степановича в Волынской земле, которое свидетельствовал Добрыня Никитич по поручению князя Владимира, вследствие похвальбы Дюковой.
Добрыня приезжает в дом Дюковой матери.
В первой комнате сидит старая женщина; не много на ней шелку, вся в серебре. Добрыня Никитич принимает ее за Дюкову матушку и говорит ей: «Здравствуешь, Дюкова матушка, честная вдова Мамелфа Тимофеевна!» Старуха отвечает ему: «Я не Дюкова матушка, а Дюкова портомойница». Идет Добрыня дальше по комнатам: в каждой сидит по старой женщине; первая вся в красном золоте — то Дюкова постельница; другая в скатном жемчуге — то Дюкова стольница; третья вся в каменьях драгоценных — то Дюкова чашница. Последняя говорит Добрыне: «Ты напрасно спины не ломай и шеи не сгибай, а ступай в церковь соборную: там есть Дюкова матушка».