Красная девица, белые руки, резвые ноги, русая коса, буйная головушка, ключевая вода, пшеница белоярая, столы белодубовые, скатерти браные, меда ярого, пива пьяного, пески рудожелтые, бел горюч камень, меч кладенец, калена стрела, тугой лук и проч.
К числу доказательств о древности былин присоединим важное замечание г. Майкова в его рассуждении о былинах Владимирова цикла:
«В Германский эпос еще в XII веке, а может быть и раньше того, введены были Русские действующие лица, известные нам по былинам Владимирова цикла: в Исландской, Thidrеkssаgа, в половине XIII в., составленной из древних Саксонских песен и преданий упоминается король Русский Вольдемар-Владимир и его брат Ярег Илья Греческий или Русский наш Илья Муромец. Tidrеkssаgа называет его Греческим по его Греческой вере. О Владимире еще можно сомневаться, — перешел ли он в Немецкий эпос из Русского предания, т. е. былины, или из исторической действительности, но относительно Ильи сомнений быть не может: Илья существует не в истории, а в одном эпосе, и именно подле Владимира, как и в Thidrеkssаgа; кроме того, имя его передано по-исландски не Еliаs, как бы следовало по обще-германскому употреблению этого ветхозаветного имени, но Iliаs vоn Rinzеn, очевидно со Славянского: Илья. Должно, однако, заметить, что происшествия, в которых участвует ярл Илья, не имеют ничего общего с известными из былин подвигами Ильи Муромца. Путь, по которому могли перейти эти Русские имена в эпос Германский, — без сомнения, рассказы нижне-немецких торговых людей, посещавших Русь».
Мы сказали, что обычай петь на пирах песни этого рода, при татарах, вероятно, исчез, а до татар, а еще более того, до христианства, мы видим его в полном ходу по историческим свидетельствам: вспомним о Владимировых пирах и отношениях его к дружине по летописи Нестора, о Святославовых (Ярославича) пирах по житию Св. Феодосия, о пире богатого в отдельном сочинении. Вся наша древняя летопись о дохристианском времени основана, очевидно, на таких песнях.
Мы имели целую пиитическую литературу, мы имели Слова или Саги обо всех важных и не важных подвигах древних князей наших, начиная от Рюрика до нашествия монголов, и далее, — словесность, о которой мы можем судить по Слову о полку Игореве, к счастью, до нас дошедшему, и по другим следам, открывающимся в древних памятниках, при тщательном их рассмотрении.
Олег, приплывающий со множеством судов из Новгорода к Киеву, выдающий себя за греческого купца, приглашающий к себе на лодке киевских князей, Аскольда и Дира, смотреть его товары, и приказывающий убить их, вынося на руках Игоря, — разве это не извлечено из Саги, из Слова?
А поход его под Константинополь с 2000 судов и 20 племенами; а суда его на колесах, на которых подплыл он по суху, при попутном ветре, под стены города; а яд, подосланный императором в брашнах, отгаданный киевским князем; а щит, как знак его победы, на вратах Цареградских; а парчовые паруса, устроенные им на своих судах для обратного пути — неужели это исторические, летописные показания? Перевод их из Саги, из Слова, в летопись, вне всякого сомнения.
Такова и смерть Олега от любимого коня, которую предсказали ему кудесники. Он велел держать этого коня в удалении, и через четыре года, после своего возвращения из похода, пошел посмотреть на его кости, смеясь над предречением, как из-под черепа выползла змея и ужалила витязя в ногу.
Не нужно доказывать, что об Ольгиной мести мы также имели обширное Слово, обширную Сагу, — как она научила послов древлянских требовать, чтобы киевляне понесли их в терем в ладье, и по дороге велела бросить в яму и засыпать землей; как она сожгла других послов в бане; как она покорила Коростень посредством голубей и воробьев, пустивши их ночью в город с огнем.
То же следует сказать об избавлении Киева от печенегов, посредством юноши, который, пробежав через печенежский стан, бросился в Днепр и известил черниговского воеводу Претича об опасности, угрожавшей городу, о болгарской войне Святослава, о походе Владимира на Рогволода, об избавлении Белгорода от печенегов хитростью старца, присоветовавшего наполнить колодец сытой и проч. Не говорим об именах трех славных морских разбойников в одной скандинавской саге, сходных с нашими, которые нашел Шлёцер, и которые, может быть, попали на север уже от нас, представляя древнейшую нашу сагу. (А может быть, братья прославились на севере до прибытия к нам). Одним словом, саги, слова, были одним из важных источников Нестора, и им обязаны мы известиями о древнейших происшествиях нашей истории, точно так история соплеменных руси норвежцев, датчан, шведов, сохранилась в многочисленных сагах Исландии. Наши слова, наши саги, имели один и тот же источник с исландскими. Заметим, в подтверждение нашей мысли, что даже многие обстоятельства, встречающиеся у Нестора, мы находим в северных сагах, например, о смерти Олега от коня, о взятии города Ольгой посредством птиц. В самом образе выражений замечается много сходства: оружие поет, например, по ислледованиям профессора Буслаева, в скандинавской поэзии (меч, топор), и у нас в Слове о полку Игореве: «копиа поют на Дунаи». Также «стязи (знамена) глаголят» в Слове, и в скандинавских памятниках. «Вообще, продолжает г. Буслаев, взгляды немца и славянина на оружие и воинские доспехи во многом сходятся: так, в Слове: „щиты червленые“ (прибавим, и в былинах, и в рисунках к житию Св. Бориса и Глеба, и на древнем образе Св. Георгия) и в немецких памятниках эпитет щиту: красный. Выражение в Слове: „конец копия вскормлени“ согласуется с представлением в Эдде: „копьями кормил гадов змеиных“, т. е. трупами падших от копий».