Если одно и то же племя жило в разных местах, то и говорило в этих местах одинаково: словене говорили сначала одинаково на Ильмене и на берегах Адриатического моря; хорваты в Галиции и Иллирии, дулебы по Бугу и Чехии.
Великороссияне (которых мы теперь так называем), могли жить и говорить сначала одинаково около Селуна, в Киеве, и нынешней Великороссии.
Эта одна речь в разных местах подверглась впоследствии разным влияниям.
Сам церковный язык, заключенный, так сказать, в формы, остановленный в своем движении, носит теперь по местам следы этих явлений. Но несмотря на их разность, все-таки единство языка, сходство в переводе Евангелия по Остромирову списку, в языке летописей и в настоящем живом русском языке, или великорусском, повторяю, гораздо виднее, чем в каких-нибудь других наречиях, например: нынешнем болгарском и церковном, нынешнем сербском и церковном и т. д. До сих пор из всех славянских, живых наречий, самое близкое к церковному, кирилло-мефодиеву языку, есть, без всякого сравнения, великороссийское. Сравните, например, молитву Отче наш на русском наречии и на всех прочих славянских наречиях: которое ближе к кириллову переводу? Наше.
Поведем рассуждение далее. Воображаю себе летописца Нестора или другого монаха, — как могло придти ему в голову ломать себе язык и завести новую речь, постоянно соображаясь с церковными образцами, которых не знал же он сполна наизусть? Можно ли писать на чужом наречии, не зная его? А знать его было нельзя! За всякой формой ему надо бы справляться. Как бы не забыл он ту или другую, и не запутался в своих выражениях. Что за насилие должно было делать себе! Кто мог выдержать это? Вероятно ли это? Если теперь во всяком нашем сочинении на церковном языке, например, молитвах, сочиняемых на новые случаи, просвечивают наши руссизмы, каким образом можно бы уберегаться от них в древности, без нынешних грамматических и филологических исследований и познаний? А в летописях, в грамотах, вы везде замечаете естественность, правильность, живость, а не мертвенность!
В повествовании нашем приведено много мест из летописей, по которым можно судить о живости языка: присоединим еще несколько строк, доказывающих ее разительно.
«Се, брате, ты еси ко мне от отца пришел, оже отец тя приобидил, и волости ти не дал; яз же тя приял в правду, яко достойнаго брата своего, и волость ти еси дал, яко ни отец того вдал, что я тебе вдал, и еще есмь и Русской земли приказал стеречи тобе».
Или:
«В правду-ли идеши на Изяслава? Гюрги рече ему: како хощу не в правду ити? Сыновец мой Изяслав на мя пришед, волость мою повоевал и пожегл, и еще и сына моего выгнал из Русьской земли, и волости ему не дал, и сором на мя возложил; а любо сором сложю, и земли мьщю, любо честь свою налезу, пакы-ли и голову свою сложю».
«Изяславль же посол приеха у Киев, поведа ему Святославлю речь, и что ему Володимир сказал. Изяслав же слышав, и не устряпа, но посла опять посол свои к Святославу, река ему: брате! хрест еси честный целовал ко мне, ако со мною быти, а ворожбу еси про Игоря отложил и товары его».