Я не стану рассказывать моим читателям о той веселости, которая господствовала за обедом у счастливой матери, о тех нежностях, которыми осыпали друг друга жених и невеста, о тех клятвах, которыми они взаимно себя уверяли в вечном продолжении своей страсти, ни о радости Анны Михайловны, ни о плане ее ехать к ним в Петербург с Грушенькою (которая, однако ж, пригрозила ей потихоньку даже наказанием божьим за то, что она постаралась выдать младшую дочь прежде старшей), ни об упреках ее Бубновому в ветрености, за то, что он не спросил даже о приданом своей невесты, ни о лестных оправданиях Бубнового, который надеялся, что такая чадолюбивая мать не обидит своей дочери, наконец ни об искренних поздравлениях радостного Дементия, ни о машинальных поклонах равнодушного Ивана.
Скажу только, что после обеда был сделан сговор, написана и засвидетельствована рядная[28], и Анна Михайловна решила тотчас ехать в деревню, ибо играть свадьбу-де на ярмарке двум приезжим с разных сторон неприлично, а в самом деле потому, что у нее не осталось бы с чем выехать домой, если б должно было сделать такие непредвиденные расходы.
Нельзя было не послушаться ее основательных доказательств. И во весь следующий день продолжались приготовления к отъезду, укладыванья, закупки и расчеты, так что один только раз новые родные успели для прогулки сходить на ярмарку, где жених, по совету сметливого Дементия, из последних денег, взятых за проданную тогда же графскую лошадь, купил невесте бриллиантовые серьги, а невеста отблагодарила его золотой табакеркой из суммы, взятой ее матерью у Кузьминишны на заемное письмо; сии подарки еще более утвердили обе стороны в предполагаемых богатствах.
Теперь посмотрим, чем это кончится.
Все было закуплено, увязано, уложено, исправлено, снаряжено, и Анна Михайловна, принеся теплые молитвы богу за благополучное окончание одного дела, поблагодарив Кузьминишну в усердных выражениях за угощение и попросив ее не оставлять впредь, отправилась из Нижнего Новгорода вместе со всеми своими чадами и домочадцами. Бубновому очень не хотелось ехать вместе со всеми, но нанять почтовых было не на что, и он поневоле должен был присесть к ним, любезничать дорогою и рассказывать всякую всячину о своих похождениях на балах, в театрах, на постоях, караулах, что доставляло величайшее удовольствие обществу, особенно его суженой, которая помирала со смеху, между тем как сестра ее ощипывала губы с досады.
Наконец через пять дней голодные лошади дотянули тяжелую колымагу, как нагруженную барку, до Спасска. Уж близко деревни были они; нетерпение их беспрестанно увеличивалось: жениху вскоре должен был истечь срок его отпуска, и ему надо было непременно приготовить ремонту на десять тысяч рублей к приезду графа; невеста не могла дождаться минуты, когда она сделается полковницею и в полном блеске явится в уездном собрании между своими сверстницами; Анна Михайловна начертывала уже про себя планы, как, проведя обещаниями богатого зятя, воспользоваться его почетною роднею и знакомством, чтоб удержать за собою незаконные владения, собрать розданные деньги, как после того при поправленных таким образом обстоятельствах выдать замуж вторую дочь свою и восстановить прежнюю важность своего дома. Все были в восторге; все они беспрестанно поглядывают из окошка, считают минуты, считают шаги, пожимают друг у друга руки, целуются в губы, кричат на кучера и форейтора, а те в свою очередь погоняют усталых лошадей: «Ой, нуте, голубушки, вытягивайте, вывозите, родные, вывозите!» — И вот осталось только десять верст, шесть, четыре, вот началась усадьба, вот виден и дом на горе, вот высыпают дворовые навстречу… колымага подъезжает, подъезжает… ворота настежь, взъехали, остановилися пред крыльцом. Бубновый выскочил первый, стал принимать под ручку матушку, невесту, сестриц. — Уж всходят все вместе на лестницу… вдруг отворяются двери передней; человек выводит к ним в сени навстречу какую-то женщину на костылях…
— Прасковья Филатьевна, ты ли? — закричала, увидев ее с первой ступеньки, Анна Михайловна.
— Как Прасковья Филатьевна? — подхватил Бубновый, который за минуту обернулся было назад к Дементию.
— Феденька, друг мой, здравствуй!
— Матушка!