— Он зарезал, бают, свою жену и тещу. — Мать пресвятая богородица! прости его прегрешение! Да не из подьячих[3] ли ты, батюшко, что так притоманно[4] меня расспрашиваешь. Я человек старый, ничего не знаю. Так другие болтают.
— Нет, бабушка, я проезжий. — Жалко мне вашего Андрея. Да разве он не любил своей жены?
— То-то и беда, батюшко, что он любил ее без памяти. Бывало, не нарадуется на нее. Выйдут на улицу о празднике — глаз с нее не сводит, так, слышь ты, стенью и ходит за нею. И женился-то он на ней — году еще нет, летась — перед Михайловым днем. Дмитриевне — покойнице, нечего сказать, не хотелось женить его на Прасковье. Знать, ее сердце материнское чуяло беду неминучую. Да приступил-то он к ней круто. «Благослови, матушка, а не то — не видать тебе больше меня. Веревку на шею и записывай в поминанье: без Параши мне свет божий постыл». Нечего делать. Старуха благословила, и они обвенчались. Дмитриевна жила с ними недолго, недель с тридцать. Она умерла о святой[5], на самую заутреню. Бог сподобил ее царства небесного за добрую душу.
— С чего же после размолвились молодые?
— Андрюша стал ревновать свою жену.
— И справедливо?
— Бог ведает, батюшко. Чужая душа темна, да и мудрено ведь судить мужа с женою.
— А признался ли он в своем преступлении?
— Нет, батюшко, он все, слышь, молчит и ничего не сказывает.
— А куда ведут теперь его?