— Так ты до сих пор пировал все дома, никого не возил, ленивец?
— Как не возил! Я в Королевце ссадил трех седоков, да вот уж и оттуда сюда поспел, все не порожним.
— А — ты прокатился немало. Чай, растрясло твою тележонку. Ведь ты в ней ездил? или она дома оставалася?
— Нет, батюшко, за мою тележонку в Королевце полтораста рублей… — купец вздрогнул… — давали мне, да я и не подумал отдать, я ведь за колеса одни летась[9], к Миколе[10], заплатил пятьдесят рублей. Пожалуй, хоть вашу милость свезу в ней куда угодно.
— А мне и в самом деле пора сбираться в дорогу. Я смеюсь: кибитка твоя мне полюбилась, преспокойная. Здесь она у тебя или в деревне?
— Здесь.
У купца подкосились коленки, насилу мог он удержаться. Слава богу, думал он, из слов извозчика незаметно ничего особенного; он в руках; кибитка цела, в городе, и, кажется, не была нигде без хозяина. Оставался, однако ж, еще вопрос, главнейший: целы ли старые сапоги? Не выбросил ли, не утащил ли их кто на станциях или в деревне?
Дрожащим голосом возобновляет речь купец.
— Да что, Филипп, теперь рано. Сем-ка я посмотрю еще на повозку: поместимся ли мы в ней четверо с поклажею?
— Извольте, батюшко, я стою недалеко отсюда за рекою. Пойдемте.