Отправились, пришли. Кибитка стоит перед купцом, как в ту минуту, когда он садился в нее с тридцатью тысячами рублей.
— Хорошо, Филипп, — сказал он, обхаживая ее и бросая проницательные взоры под передок, — приходи завтра ко мне в лавку. Мы уладимся. — Да! я и позабыл спросить тебя: не вынимал ты ничего из передка?
— Там ничего нет.
— Как ничего? Не видал ли ты… старых сапожонков… они, правда, некорыстные… да мальчишке годятся на дорогу… Посмотри-ка! Сделай милость!
— Пожалуй утрась я пороюсь в сене. Разве завалились куда.
— Нет, посмотри-ка лучше теперь.
— Извольте, — и извозчик полез в повозку — решительная минута! — Там он стал перетряхивать и выбрасывать сено. — Нет ничего, кажется… — купец дрожит как осиновый лист… — Вот веревки… вот запасная пристяжка… гвозди… а это что… фу… задохся от пыли… вот они! куда запропастились, проклятые.
— Здесь! — воскликнул купец, — бросай их скорее.
Сапоги точно его, целы, невредимы и увязаны, как будто вчера положены. Он обеспамятел почти от радости и не мог удержать своего восторга.
— Друг мой, Филиппушка! поди-ка сюда. Ведь в сапогах-то у меня были зашиты тридцать тысяч рублей! — и извозчик в самом деле видит пред собою свертки ассигнаций, синеньких, красненьких, беленьких, все новенькие, с иголочки. — Ай, ай, ай!