— Родная! и жалко нам тебя, да делать нечего. Посиди лучше здесь у дороги: авось, на твое счастье, попадется какой-нибудь проезжий помогучее, офицер или подьячий, так и ты целее будешь, и мы себе беды не накличем.
— Нет, мои отцы! Здесь усидеть мне недолго, я голодна, холодна, избита, ослабла, разбойники рыщут поминутно; если уж спасти кому меня, так только вам, — а вы, Бог с вами, не хотите. Буди воля Божия! Здесь я умру. Отсюда на вас Отцу Небесному и поплачуся!
— А что, братцы, — сказал один разжалобленный крестьянин, — ведь нам в самом деле грех ее оставить на верную смерть. Зароем ее в сено. — Авось так провезем благополучно до Щиборова, а за ночь-то завтра не мудрость доставить ее и в Синьково.
— Ну как попадутся нам разбойники?
— Авось не догадаются; а мы скажем, что видели в кустах на Стороне какую-то женщину — они поторопятся. Ребята! вы как? — спросил он, оборотившись к прочим товарищам.
— Батюшки! спасите! — воскликнула Настенька, залившись слезами и повалилась мужикам в ноги.
— Пожалуй, мы не прочь, — отвечали все они один за другим.
— Благодарю, благодарю вас, мои благодетели.
— В чей же воз зарывать ее? — спросил Петр.
— Вестимо, в твой, — закричало несколько голосов. — Ты ведь затеял ее спрятать.