В кругах либералов и «освобожденцев» было такое ликование, как будто революция уже произошла. Земский съезд стал казаться чем-то вроде учредительного собрания. На самом деле съезд, собранный с разрешения министерства внутренних дел и тщательно охранявшийся полицией от вторжения студентов и рабочих, представлял довольно смешную картину. Уже эти полицейские заботы ясно показывали, что земцы далеко отстали от масс и вовсе не выражают желаний и стремлений большинства населения. Основных вопросов, которые волновали это последнее, — земельного и рабочего — съезд вовсе не коснулся. Он занялся исключительно вопросом о конституции, причем и по этому вопросу раскололся: крупное меньшинство (38 человек из 98) высказалось только за совещательный голос народного представительства в государственных делах, т. е. это меньшинство было убеждено, что самодержавие еще необходимо для ограждения интересов помещиков и буржуазии, что ограничивать царскую власть для этих классов вредно. Это была старая земская точка зрения, выразившаяся еще в адресах, подававшихся Николаю по случаю его вступления на престол (в 1895 г.).
Влияние начинавшейся революции и выразилось в том, что большинству членов земского съезда этого было уже мало: большинство высказалось за решающий голос народных представителей в законодательстве.
Но чтобы ограничить царскую власть, нужно было обладать какой-то настоящей, реальной силой. Этого у пугливо сторонившихся от «толпы» земцев разумеется не было. Вся их надежда в сущности могла основываться лишь на остатках «ляоянского» настроения в высших сферах. Этих остатков хватило на то, чтобы Николай согласился «потолковать» со своими приближенными о постановлениях съезда (сообщенных правительству неофициально, как неофициальным, частным делом считался и самый съезд). Столковались на том, чтобы издать высочайший манифест, где в конце должно было говориться и о народном представительстве, разумеется по формуле меньшинства, т. е. о представительстве совещательном. Но в последнюю минуту Победоносцев и Витте, спешивший исправить свою испорченную перед войной репутацию, отговорили и от этого. Манифест, вышедший 12 декабря (старого стиля) 1904 г., говорил только об административных реформах и о некотором, весьма неопределенно выраженном расширении прав населения и свободы печати; о народном представительстве не было ни звука. А одновременно с манифестом изданное «правительственное сообщение» формально запрещало поднимать в общественных собраниях вопрос о конституции.
Манифест 12 декабря поставил земцев в крайне глупое положение. Стало совершенно очевидно, что заговорить самодержавие словами не удастся. Между тем кроме слов в распоряжении земцев ничего не было. Слова лились водопадами: «Союз освобождения» в связи с земским съездом развил по всей стране обширную «банкетную кампанию». Придирались к разным случаям, например к сорокалетию судебной реформы Александра II (см. ч. 2), чтобы устраивать торжественные обеды, на которые собирались тысячи интеллигентов и кое-кто из либерально настроенных представителей буржуазии. Рабочих старались не пускать; однако они при поддержке студенчества обыкновенно прорывались и несколько портили настроение обедающих своими совсем уже не «либеральными» речами. Но и интеллигенция говорила разумеется резче, чем земцы на своих деловых совещаниях. За обеденным столом люди ведь всегда менее воздержаны на язык, чем за столом, покрытым зеленым сукном. Но там ли, тут ли кроме слов в распоряжении и «либералов» и «радикалов» ничего не было. А Николай, как кот Васька, слушал да ел.
Немногим лучше шло дело и у революционных партий. Они переживали в это время мучительный период первоначальной организации, — в своем роде не менее мучительный, чем период первоначального накопления, — и были почти парализованы тою массою усилий, которая на эту работу требовалась. Социал-демократическая партия только что в сущности организовалась, — о настоящей партии можно было говорить только со времени второго съезда в августе 1903 г. На съезде впервые был поставлен Лениным вопрос об образовании действительно революционной, боевой рабочей партии, связанной железной дисциплиной и бьющей всеми силами в одну ближайшую цель — низвержение царизма. Почин Ленина встретил поддержку старой группы «Освобождение труда» в лице Плеханова, пророчески предсказавшего в своей речи некоторые основные черты будущей Октябрьской революции. Но значительная часть марксистской интеллигенции — не только из «экономистов» но и из «искровцев» — уже тогда понимала «буржуазную революцию», — а буржуазного характера ближайшего этапа революции не отрицал и Ленин, — так, как впоследствии стал понимать ее Плеханов, как революцию по крайней мере в союзе с буржуазией, если не под ее руководством. Ленину удалось собрать незначительное большинство. Но в меньшинстве оказались почти все старые «вожди», с Мартовым во главе; их авторитет был еще громаден, без них не умели обойтись, и скоро, несмотря на поражение на съезде, они оказались полными хозяевами в Центральном комитете и в «Совете» партии (совещание Центрального комитета и редакции центрального органа — «Искры»). Хуже всего было, что и Плеханов перешел на их сторону. Ленин должен был выйти из редакции «Искры», одним из создателей которой он был; но ленинцы, или большевики, как они стали называться (по большинству, полученному ими на съезде), конечно не сдали своих позиций, и все русские организации сделались театром ожесточенной борьбы большевиков с меньшевиками (мартовцами). Влияние этой борьбы на рабочее движение можно оценить по одному конкретному примеру. В конце ноября 1904 г. большевики решили организовать большую манифестацию в Петербурге. Была поведена агитация в рабочих массах, напечатано несколько тысяч воззваний. В последнюю минуту меньшевики взяли в петербургской организации верх, манифестация была отменена, и заготовленные листки сожжены. Часть партийных товарищей, главным образом из интеллигенции, все же вышла на улицу в назначенный день, но рабочие, до которых естественно не дошли сожженные воззвания, отсутствовали. Полиция могла на досуге избить собравшихся студентов и курсисток, одержав таким путем легкую победу над революцией46.
Но немногим удачнее была и московская манифестация несколько дней спустя, — на нее пришло всего триста рабочих. И это показывает, что эпизод с сожженными листовками, как он ни характерен сам по себе, не может остаться главной причиной неудачи. Главное было то, что «склока» большевиков с меньшевиками лишала тех и других доверия в глазах рабочей массы. Сущность и важность спора даже в партийных рядах тогда отчетливо понимали немногие: со всею очевидностью она выяснилась только после декабря 1905 г. Беспартийные же рабочие просто недоумевали, о чем спорят между собою товарищи интеллигенты, и, в отчаянии от отсутствия единого партийного руководства, готовы были пойти за кем попало.
А человек, готовый вести — или провести — рабочих, уже был налицо. Это был петербургский наследник Зубатова — Гапон.
Мы уже говорили, что московскую неудачу Зубатова его начальство склонно было рассматривать как признак личной его, Зубатова, неумелости или недобросовестности, а отнюдь не как доказательство несостоятельности самой идеи зубатовщины. Идея, наоборот, продолжала быть популярной, искали только наиболее подходящего исполнителя. В 1903 г. петербургской охранке показалось, что такого исполнителя она нашла в лице молодого, только что кончившего тогда духовную академию священника Георгия Гапона. Человек живой, с демагогическими наклонностями, которые его впоследствии и погубили, Гапон оказался прикосновенным к какому-то политическому делу и таким путем попал в лапы Зубатова и его помощников. Его «выручили» и дали ему понять, что на службе полиции он гораздо легче найдет удовлетворение своим инстинктам и склонностям, чем на службе революции. Гапон впоследствии уверял, будто он с самого начала надувал полицию, но это было уже долго спустя после того, как история возвела его в звание революционера, независимо от того, хотел он этого или не хотел. Поэтому доверять особенно его словам не приходится. Во всяком случае, доверием полиции он пользовался очень долго.
Нужно сказать, что доверия этого он вполне заслуживал. В деле «обрабатывания» пролетариата на пользу царизму Гапон несомненно представлял следующую, высшую, ступень по сравнению с Зубатовым. «Метод» последнего представлял то главное неудобство, что участие во всем полиции слишком грубо и явно выступало наружу. Это еще могло годиться с более отсталыми московскими рабочими, но это не обещало никакого успеха перед более развитым петербургским пролетариатом. Гапон это превосходно понял. «Конечно, — писал он в записке, поданной им директору департамента полиции Лопухину осенью 1903 г., — при той постановке дела, какая имела место в Одессе (о Минске нечего и говорить), где руководителем русских рабочих являлся еврей, и в Москве, где руководителем являлась — и притом не особенно умело — полиция и где потому дело приняло административно-полицейский, и притом показной, шумный характер, конечно только поверхностный или слишком увлекающийся человек мог не глядеть с недоуменными вопросами на своеобразное рабочее движение, поднятое и ведомое правительственной (политической) властью... Нельзя забывать, что в обществе еще до сих пор существует облако предубеждений против полиции; еще до сих пор оно находится под гипнозом исторических и социальных условий и событий и потому нередко относится враждебно, с опасением, ко всякому доброму начинанию правительственной полицейской власти,—ко всему, что от нее исходит. Поэтому и при проведении в жизнь своих идей полиция для пользы самого дела, приняв на себя роль даже ревнивого наблюдателя и строгого контролера, должна как бы отойти в сторону и, уступив место общественной самодеятельности, при этом справляться с практическим осуществлением той или иной идеи, конечно поощряя так или иначе разумную и благожелательную самодеятельность общества».
Таким образом зубатовщина в Петербурге должна была быть замаскирована в «самодеятельность» рабочих, а во главе дела должен был стать человек, не носящий полицейского мундира, вообще формально ничем не связанный с полицией, мало того — при случае могущий формально от нее отречься. Я полицейский? Да вы с ума сошли! А в то же время цели, которые преследовал Гапон, были на 100% теми же целями Зубатова — об этом неопровержимо свидетельствует та же, сейчас цитированная записка Гапона, где последний писал: «Сущность основной идеи заключается в стремлении свить среди фабрично-заводского люда гнезда, где бы Русью, настоящим русским духом пахло, откуда бы вылетали здоровые и самоотверженные птенцы на разумную защиту своего царя, своей родины и на действительную помощь своим братьям-рабочим».