Если прибавить к этому, что гапоновские организации получали щедрую субсидию из охранки, чего не счел возможным скрыть даже сам Гапон в своих записках, уверяя лишь, что он брал эту субсидию для отвода глаз; что Гапона охранщики постоянно видали в своих учреждениях как своего человека, — то относительно того, кто был Гапон в начале своей карьеры, ни у одного разумного человека не может остаться тени сомнения.
Это был Зубатов, только более усовершенствованного типа, — более живой, подвижной, несравненно более способный к роли вождя масс, чем его предшественник и учитель. Эта живость и демагогические наклонности должны были в известный момент сделать Гапона предателем полицейского дела, как в известный момент, мы помним, стал таким предателем и Азеф; но это не мешает тому, что по своей «основной работе» и тот и другой были охранщиками.
Несмотря на противодействие заведывавшего тогда фабриками и заводами министерства финансов, Плеве не только разрешил открыть в Петербурге подобное московскому «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве» с уставом еще более «либеральным», но пошел и на открытие общества с еще более широкими задачами, под названием «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». Это «Собрание», получившее между прочим право «учреждать разного рода просветительные предприятия, как то: библиотеки и читальни, народные чтения, беседы и лекции по общеобразовательным предметам, образовывать различные благотворительные и коммерческие предприятия» и т. д., было форменным «желтым» рабочим союзом. Чтобы правительство пошло на такой рискованный опыт, нужно было, чтобы оно очень верило в способность «своих» людей бороться с легко могшей, казалось бы, проникнуть в такую организацию революционной пропагандой. Несомненно, что тут был даже не один Гапон, а целая шайка провокаторов, которые потом тоже конечно непрочь были изобразить себя ловкими революционерами, умевшими дурачить власть. На самом деле эту последнюю одурачил стихийный рост пролетарской революции в России.
Устав «Собрания русских рабочих» был утвержден в феврале 1904 г., а колоссальный размах его приходится на осень этого года, когда один за другим стали открываться его «отделы» в различных районах Петербурга. Чем привлекало оно в свою среду рабочих?
Тут надо прежде всего иметь в виду, что положение питерского заводского пролетариата к этому времени сделалось поистине отчаянным. Заработок металлистов даже номинально упал с 1903 по 1904 г. весьма заметно — с 253 р. на 237 р. в год. Между тем цены на все предметы из-за войны сильно поднялись: «Пуд ржаного хлеба в октябре 1903 г. в Москве стоил 75 коп., а в октябре 1904 г. — 78 коп.; фунт мяса (третий сорт) в октябре 1903 г. стоил 5 коп., а в октябре 1904 г. — 8 коп., 50 сельдей в октябре 1903 г. стоили 1 р. 63 к., а в октябре 1904 г. — 2 р. 35 к. и т. д.»47 Реальная заработная плата понизилась таким образом за год не меньше чем на 20—25%. Но и за такую пониженную плату достать работу во время кризиса было не легко. Гапон в своих записках рисует такие сцены — в этом на его записки можно положиться, ибо лгать ему тут не было никакого резона, в то же время, живя среди рабочих, их жизнь и быт он должен был знать хорошо: «Я часто наблюдал эти толпы бедно одетых и истощенных мужчин и женщин, идущих с заводов. Ужасное зрелище. Серые лица кажутся мертвыми, и только глаза, в которых горит огонь отчаянного возмущения, оживляют их... Нечего удивляться, что такой рабочий, возвращаясь домой и видя ужасную нужду своей домашней обстановки, идет в трактир и старается заглушить вином сознание безвыходности своего положения. После пятнадцати или двадцати лет такой жизни, а иногда и раньше, мужчины и женщины теряют свою работоспособность и лишаются места. Можно видеть толпы таких безработных ранним утром у заводских ворот. Там они стоят и ждут, пока не выйдет мастер и не наймет некоторых из них, если есть свободные места. Плохо одетые и голодные, стоящие на ужасном морозе, они представляют собой зрелище, от которого можно только содрогаться, — эта картина свидетельствует о несовершенствах нашей социальной системы. Но и здесь подкуп играет отвратительную роль: нанимают только тех рабочих, которые в состоянии дать взятку полицейским или сторожам, являющимся сообщниками мастеров... Часто ко мне обращались рабочие со словами: «Я работал двадцать лет на одном месте, и теперь мне отказали. У меня нет дома в деревне, и я знаю, я чувствую, что и я и моя семья погибли...» Полное отсутствие прав — как личных, так и общественных — еще сильней увеличивает ожесточение рабочих. Каждый представитель владельца, от директора до последнего мастера, может уволить рабочего. Каждый, стоящий на более высокой ступени, имеет право неограниченного угнетения своих подчиненных. Этим беззаконием и можно объяснить сильное развитие хулиганства в русских городах».
Иди речь только о заработной плате, движение еще можно было бы удержать на чисто экономической колее — и, стало быть, под влиянием Гапона и полиции; но вот это самое полное отсутствие прав, о котором говорит Гапон, оно-то и должно было неизбежно перевести дрижение на политические рельсы, несмотря на все ухищрения полицейских руководителей. Тред-юнионизм — чисто экономическое рабочее движение — обязательно требует, как своей политической оболочки, демократии, что и имело место в Англии и чего и следов не было в России 1904 г. Оттого никакие тред-юнионистские ухищрения Гапона не помогали. Он всячески стремился отгородить рабочих от политики, стараясь между прочим для этой цели сделать их домовладельцами (излюбленный прием английской буржуазии). В этом, как жалуется Гапон, он понимания и поддержки начальства не встретил Лучше удавалось другое — приобщение рабочих к искусству. Жизнь рабочего, даже в Питере, была необычайно сера и убога. Для самого рабочего развлечением были трактир и портерная, семья же его лишена была какого бы то ни было развлечения. Когда «Собрание» начало устраивать для своих членов общедоступные концерты, это было настоящим откровением. Концертные залы бывали переполнены до того, что полиция иногда совершенно серьезно начинала тревожиться: не провалилось бы. «Вот как у нас, совсем как у аристократов!» — с гордостью толковали между собою жены рабочих, расходясь по домам после концерта. Жалкие крохи, падавшие со стола буржуазии, казались неслыханным лакомством для этих несчастных людей.
Но все это не могло сколько-нибудь надолго скрыть от глаз рабочих их все возрастающую нищету и нисколько не уменьшающееся бесправие. «Общество» и «Собрание» из средства общаться и сообща развлекаться быстро стали превращаться в нечто неизмеримо более серьезное — в орудие защиты рабочих интересов от натиска капитала. В Питере повторялась московская история.
Но на этот раз дело было с самого начала серьезное. Московская агитация зубатовцев падала на совершенно незатронутые революционной агитацией слои рабочих. Классовое сознание в них пробуждалось, когда они уже стали зубатовцами. Вокруг Гапона стали группироваться бывшие члены революционных организаций. Это были конечно менее сознательные партийные рабочие, большею частью из крайнего правого крыла, мечтавшие о легальном рабочем движении, на манер старых «экономистов», но еще более аляповато. Но были тут и бывшие большевики, не сумевшие разобраться в «склоке» и наивно думавшие, что демагог Гапон «шире социал-демократов». Как-никак, это были люди, затронутые политикой, которых и Гапон должен был подкупать полтическими обещаниями. Уже в марте 1904 г. он читал своему «штабу» проект петиции, которую рабочие должны были представить царю. С самого начала дело было сложнее московского. Сложнее была и вся обстановка.
За два года, которые прошли с московской истории, революция страшно ушла вперед. Тогда достаточно было предпринимателям обратиться к начальству, и Зубатов слетел, а связанное с его именем движение сразу сникло. Предприниматели зашевелились и теперь. В середине ноября было собрание петербургских фабрикантов и заводчиков, которые толковали о том, что необходимо «положить конец», «принять меры» и т.п. Но на этот раз мер никаких не последовало: правительство не чувствовало в себе силы бороться сразу на трех внутренних фронтах: и с рабочими, и с революционерами, и с либералами. И, считая правильно самым опасным врагом революционеров, оно делало поблажки либералам и терпело рабочие организации, лишь бы все его враги не соединились. Причем соединения рабочих с либералами оно не боялось, — опять-таки правильно. Оно только не сообразило, что либеральная болтовня может быть использована революционерами для наиболее безобидной и невинной с виду пропаганды среди рабочих. А между тем так и случилось: на рабочих собраниях, в том числе и гапоновских, не таких конечно широких, как концертные, читались статьи освобожденческих газет, резко критиковавших самодержавие. Это не была еще революциониая агитация, но для серых рабочих, не затронутых социал-демократической пропагандой, статьи открывали совершенно новую сторону дела. Эти серые рабочие начинали видеть, что мир притеснителей и угнетателей не кончается хозяином, его приказчиком и городовым, что на стороне угнетения вся власть, кроме может быть царя. Николая даже лево-либеральные газеты трогать в те дни еще не решались, и у рабочих как раз на этот счет могли сохраниться иллюзии.
Так создалась благоприятная почва для осуществления мысли, давно бродившей в голове Гапона: повести рабочих прямо к царю, не затрудняя себя разговорами не только с городовыми и приставами, но и с градоначальником и с министром. Имел ли при этом сам Гапон в виду революционную манифестацию? Одно маленькое обстоятельство совершенно устраняет подобное предположение: первоначально Гапон имел в виду устроить свою манифестацию 19 февраля. Но мы знаем, что происходило в Москве 19 февраля 1902 г. (см стр. 267). День, когда рабочие должны были вспоминать «благодеяние» одного из «Романовых», был малоудобным днем для начала революции. Если социал-демократы действительно имели в виду принять участие и в такой манифестации, как говорили и писали в зарубежной печати в те дни, они или забывали московскую историю или надеялись повернуть дело по-своему, несмотря на Гапона. Но что последний в это время еще не был революционером, едва ли можно сомневаться. Что толкнуло его влево дальше, чем он когда-либо сам воображал? В основе, без сомнения, то, что рабочее движение, само подталкиваемое начинавшеюся безработицей и давно уже чувствовавшейся нуждою, становилось все левее, а ближайшим образом вероятно и трусость, только что обнаруженная правительством Николая перед земцами. Плеве не хотел с ними и разговаривать, не допускал даже их разговоров между собою. А теперь не только терпели нелегальный земский съезд, но и считались с его постановлениями, созывали по их поводу совещания, терпели газеты, говорившие таким дерзким языком, каким раньше либерал не посмел бы и думать. С земцами разговаривают, а почему с нами не будут? Такие мысли должны были притти в бойкую, живую и — не забудем этого — весьма наклонную к демагогии голову Гапона.