Восстание пошло необыкновенно дружно. Наиболее активная часть офицерства, мы знаем, втайне сочувствовала восставшим; остальные просто растерялись и стушевались. Командующего войсками не пустили во двор Спасских казарм, где стоял Ростовский полк. Казармами управлял солдатский комитет, которого слушались не только ростовцы, но и стоявшие в тех же казармах астраханцы. Даже «учебная команда», игравшая в полках роль внутренней полиции и выведенная для «усмирения», вместо стрельбы по «мятежникам» побраталась с ними. Солдаты силой достали боевые патроны, — а что еще важнее, при Ростовском полку была уже пулеметная рота с 8 пулеметами, тогда новым оружием: в московском гарнизоне в тот момент пулеметов было всего 13. В центре восстания таким образом стояла наилучше вооруженная сила Москвы — в этом отношении Ростовский полк декабря 1905 г. напоминал «Потемкина» июня того же года.
Начальство правильно ожидало распространения движения на другие части. В тот же день вечером в Московский совет явились представители саперных батальонов, стоявших в Сокольниках, под самой Москвой. Во главе депутации был фельдфебель — глава младшего комсостава в те времена: это показывало, что поднималась сплошь вся солдатская масса, — все, за исключением офицерства. Вызвав представителя Московского комитета, он сказал ему: «Мы знаем, что происходит в Ростовском полку. Саперы хотят сделать то же самое. Мы уже запаслись патронами. Под нашим караулом находится большой арсенал. В любой момент мы можем передать его вам. Присылайте надежных рабочих».
Возможно, что говоривший преувеличивал силу и значение сознательных солдат, хотя саперы, войско техническое, были безусловно самой иителлигентной и сознательной частью царского войска вообще. Безусловно верно было то, что настроение московского гарнизона в целом быстро поднималось. Того же 2 декабря удалось собрать совещание, где были представители не только ростовцев и саперов, но и от полков Екатеринославского (стоявшего в Кремле), Несвяжского, Троице-сергиевского резервного, где волнения были уже неделей раньше, и даже казаков. Это собрание некоторые историки называют советом солдатских депутатов, и несомненно оно было зачатком такого совета.
Настроение московского гарнизона было таково, что вполне можно было, — теперь задним числом мы можем сказать должно было, — взять движение в свои руки. Но развертывать солдатское движение — значило итти на вооруженное восстание, — это было ясно. А вооруженное восстание в Севастополе две с половиной недели назад было проиграно. Момент вообще считался неблагоприятным для вооруженного восстания. Шанцер не взял на свою ответственность изменить партийную линию — он хотел прежде снестись с ЦК. Саперам посоветовали «подождать». К ростовцам, которые уже восстали, отправили агитаторов, — нужно сказать, очень неудачно взявшихся за дело. Солдаты восстали пока против своего ближайшего начальства — офицеров и генералов. Характерно, что Ростовский полк сразу же снял у «их благородий» денщиков. Требования солдатской массы были в сущности профессиональные. Перевести их на политическую почву можно было, но это нужно было делать умеючи. Агитаторы сразу заговорили о царе, — заговорили на тему «долой самодержавие». Может быть это не испугало бы саперов, но ростовцы до этого еще не дозрели. А главное — здесь, как и в Севастополе, нужно было не говорить, а действовать, и возможно быстрее. Настроение революционно незрелой солдатской массы было разумеется чрезвычайно неустойчиво: мы это видели уже на примере «потемкинского» восстания, а потемкинцы были конечно сознательнее московских гренадеров. А начальство, уже умудренное опытом, повело себя умно. Оно не стало стрелять, не стало даже в первую минуту арестовывать, а прибавило мяса в щи, прибавило несколько копеек к грошовому жалованью солдата, да под шумок отпустило в деревню наиболее волновавшихся солдат старших сроков, которые были и лучше всех распропагандированы. Остальным дали «одуматься». Ошибки агитации, ласковые речи черносотенного офицерства доделали остальное. 4 декабря Ростовский полк «заступил в караул» — механическая дисциплина вернула себе свои права. В этот же самый день в Москву пришло известие об аресте Петербургского совета.
Наступил момент, когда нужно было или сдаться без боя или выступить во что бы то ни стало. «Не могли мы позволить врагу понемногу уничтожить наши силы в отдельных схватках, не могли ожидать, пока он коварными нападениями истребит передовые отряды нашей революционной армии, — писал Петербургский комитет нашей партии в выпущенной тогда прокламации. — Наши союзы были распущены, наши газеты закрыты, наши депутаты арестованы, наши собрания воспрещены. Все, что нами было завоевано в октябре, было отнято у нас правительством к началу декабря». Созванный в тот же день Московский совет79 высказался за всеобщую забастовку и перевод ее в вооруженное восстание. Но члены Совета, передовые рабочие Москвы и преимущественно молодежь (средний возраст рабочего депутата был 23 года), прекрасно понимали, что поднять на восстание всю массу московских рабочих не такое легкое дело. Постановлено было окончательное решение отложить на два дня, до 6 декабря, проведя на фабриках и заводах ряд митингов, которые должны были выяснить настроение широких кругов пролетариата. Если пропущенное военное восстание было первым — и самым большим — минусом начинавшегося выступления, то эта двухдневная отсрочка была следующим, и по времени и по значению. Уже на другой день стало ясно, что откладывать выступление нельзя, и партийная конференция вечером 5-го подавляющим большинством голосов постановила: «С 7 декабря объявить всеобщую забастовку, которая должна вылиться в вооруженное восстание». Решающее значение имели два момента: выступление петербургского делегата, гарантировавшего восстание в Питере (мы видели что настроение передовых петербургских рабочих давало основание говорить в этом смысле), и обещание железнодорожного союза присоединиться к всеобщей политической забастовке и не допустить перевозки войск... Так как московский гарнизон, после всего бывшего, не мог считаться твердой опорой «порядка», невозможность подвоза войск в Москву извне давала большой шанс в пользу успеха восстания. Проверка настроения по крупнейшим фабрикам и заводам подтвердила готовность московского пролетариата выступить, хотя форма выступления, — попрежнему ли забастовка или переход на высшую ступень, к вооруженной борьбе, — оставалась не вполне выясненной. Даже «Известия Московского совета» еще 9 декабря писали: «Орудием всеобщей забастовки пролетариат России пользуется не впервые. Этим оружием пролетариат в октябре нанес чувствительный удар самодержавной шайке и заставил ее пролепетать признание народных свобод. Теперь стало необходимым повторить и усилить этот удар, сделать его по возможности окончательным, смертельным, взять в свои руки дело водворения в России действительной политической свободы. Это сознают те сотни тысяч, которые взялись снова за оружие всеобщей политической забастовки 7 декабря». Как будто это обещало только повторение того, что было в октябре. И лишь глухое упоминание в дальнейшем о «кровавой борьбе» давало понять, что теперь повторением октября дело не ограничится.
Так как Московский совет всецело находился под влиянием большевиков то после постановления конференции и опроса фабрик его решение было простой формальностью. Утром 7 декабря вышел первый номер «Известий Московского совета», начинавшийся аншлагом: «Московский совет рабочих депутатов, комитет и группа Российской социал-демократической рабочей партии и комитет партии социалистов-революционеров постановили: объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня, всеобщую политическую забастовку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание». Дальше следовало воззвание «Ко всем рабочим, солдатам и гражданам», подписанное всеми перечисленными организациями и кончавшееся призывами: «Смело же в бой, товарищи рабочие, солдаты и граждане! Долой преступное царское правительство! Да здравствует всеобщая забастовка и вооруженное восстание! Да здравствует всенародное учредительное собрание? Да здравствует демократическая республика!» Железнодорожники выпустили свое, самостоятельное, воззвание. Из «легальных» газет постановление и воззвания опубликовала только большевистская «Борьба», на этом же номере и прекратившая свое существование, как впрочем и все другие газеты. По постановлению совета все они на время забастовки были заменены «Известиями».
Как видно из подписей, к большевикам в призыве к восстанию присоединились и меньшевики («комитет» РСДРП — это большевики; «группа» РСДРП — это меньшевики) и эсеры. Присоединение первых может быть ярче свидетельствовало о настроении масс, чем даже резолюции фабрик и заводов. Поведение эсеров было особенно интересно. «Они старались вытравить из воззвания всякое острое выражение», требуя, чтобы нигде, даже в лозунгах, не упоминалось слов «вооруженное восстание». Больше того: Руднев (один из эсеровских представителей, в 1917 г. — последний московский городской голова и яростнейший противник Октябрьской революции) почему-то особенно настойчиво добивался, чтобы в воззвании не упоминалось даже требования демократической республики, находя это требование слишком радикальным и пока неприемлемым для крестьян и «либеральной части общества», как он выражался80. Большевики предложили им внести свои «поправки» на пленум совета — на это у эсеров опять-таки нехватало мужества.
Технически меньшевики, за отсутствием как собственных боевых организаций, так — в особенности — боевого настроения, ничего в восстание не внесли и проявили себя только тогда, когда нужно было кончать: по их настоянию был созван последний, пятый, пленум Московского совета, постановивший прекратить забастовку. А эсеры проявить себя не успели. Их боевая дружина, недурно вооруженная и обученная (московская буржуазия особенно ею гордилась), была взята в плен целиком в первый же день восстания в своей штаб-квартире, в д. Фидлера, обычном месте собраний в эти дни (здесь происходила и наша конференция 5 декабря). В дальнейшем отдельные эсеры показали себя хорошими бойцами и руководителями дружин, но партия их в целом оставалась в тени, что не помешало эсеровским литераторам впоследствии состряпать бесстыднейшую «драму», где эсеровские вожди (отчасти здравствующие и поныне) были изображены погибающими на баррикадах. Но то драма — в ней «поэтические вольности» допускаются. В трезвой же действительности московское восстание декабря 1905 г. было чисто большевистским делом. Нашей партии принадлежит в этом деле и вся слава, вся ответственность.
С первого же дня забастовки власть почти во всем городе перешла в руки Московского совета рабочих депутатов. Власть генерал-губернатора Дубасова — энергичного «усмирителя» крестьян на юге России, где он впервые пустил в ход артиллерию против восставших деревень, вызванного для «усмирения» Москвы перед самым началом забастовки, — простиралась только на центр города, где он засел с «верными» ему войсками: всего около полуторы тысячи штыков и сабель, по его собственной оценке и остальных солдат как «неблагонадежных» он должен был запереть в казармах, отобрав у них винтовки и патроны. Он умолял высшее начальство прислать ему из Петербурга «хотя бы одну бригаду пехоты» (т. е. еще 1½—2 тыс. человек). Но в Петербурге тоже с минуты на минуту ждали восстания, и Дубасов получил ответ: «Свободных войск для высылки в Москву нет». Власть генерал-губернатора простиралась приблизительно до черты бульваров. За этой чертой в Москве правила в декабре 1905 г. советская власть, которой подчинялось 4 / 5 московского населения. Это отнюдь не была власть только номинальная, проявляющая себя лишь воззваниями и манифестами; это была вполне конкретная, реальная власть, управлявшая большей частью города так, как управлял Москвой совет в первые дни после Октябрьской революции 1917 г. Исполком совета разрешал или не разрешал торговать и ставил условия разрешения — предоставление кредита бастующим рабочим, — запретил продажу спиртных напитков, освободил рабочих от уплаты денег за квартиру на время забастовки, регулировал цены, запретил печь какой бы то ни было хлеб, кроме черного: московская крупная интеллигенция, с университетскими профессорами во главе, долго не могла забыть этого «насилия» пролетариата. Так как мясо составляло предмет питания главным образом зажиточных слоев, бойни были закрыты, и ветеринарный надзор с продажи мяса снят, — буржуазии было предоставлено на выбор: или питаться постной пищей или есть мясо, доброкачественность которого никем не была гарантирована. Но газовый завод продолжал действовать с разрешения совета, так как техническая экспертиза установила, что приостановка его грозит взрывом газа. Продолжали конечно действовать, опять-таки по специальному постановлению совета, канализация и водопровод; администрация последнего уже хлопотала о рождественских «наградных» и по этому поводу обращалась тоже в совет. До какой степени совет входил во все мелочи, показывает одно из постановлений, опубликованных в «Известиях»: «При остановке парового отопления на фабриках обращать внимание, чтобы не вносить нарушения в отопление жилищ и кухонь рабочих».
Образцом советской организации было печатание самих «Известий». Своей типографии у совета разумеется не было. Но это не мешало регулярному выходу газеты. Каждый раз захватывалась определенная крупная типография, дружинники занимали все входы, наборщики, метранпажи, корректора, стереотиперы и печатники быстро принимались за работу, и через пару часов номер — небольшой, заключавший в себе только передовую и хронику, — был набран, сверстан, отпечатан и выпущен. Ни разу полиции не удалось захватить выпуск или помешать работе, хотя печатание сплошь и рядом производилось в генерал-губернаторском районе.