Этот пример показывает, до какой степени московские рабочие всюду, по всей Москве, а не только за чертой бульваров, беспрекословно и дисциплинированно подчинялись советской власти. Призыв к забастовке был выполнен пунктуальнейшим образом: забастовало 150 тыс. человек, т. е. весь московский пролетариат. С немногих мелких фабрик, где традиции зубатовщины были слишком сильны, рабочих сняли силой, — сняли сами же рабочие соседних крупных предприятий. Прибегать к чему-нибудь вроде милиции совету не приходилось, — дружинники пускались в ход исключительно против войск и полиции. Принуждать не приходилось даже мелкую буржуазию — лавочники, содержатели ремесленных мастерских, «служащие» всех категорий повиновались совету так же, как и рабочие (совет между прочим противился закрытию банков, чтобы не мешать населению разобрать по рукам все золото, которое там находилось). Крупная буржуазия сидела, запершись по своим квартирам и особнякам, пережидая «осаду», но сопротивления не оказывала и она. Единственной реальной силой, противостоявшей совету, был Дубасов с его солдатами, казаками и городовыми.

От исхода борьбы с этой силой зависело все. Еще когда стрельба на улицах Москвы не началась, — она началась лишь вечером в пятницу, 9 декабря (22-го по нов. ст.), — советская власть держалась фактически победой восстания в рабочих районах, откуда прежняя власть ушла сама. Но, это само собою разумелось, «власть» отступила лишь для того, чтобы лучше прыгнуть. Власть совета могла бы считаться — в пределах Москвы — упроченной лишь после того, как ей удалось бы раздавить дубасовское гнездо. Если бы ей удалось это сделать, ей подчинились бы не только рабочие и мелкая буржуазия, но и те «неблагонадежные» солдаты, которых Дубасов держал запертыми в казармах, а к «неблагонадежным» принадлежали все московские артиллеристы. Нет сомнения, что подчинилась бы и некоторая часть офицерства. Победившая Москва имела бы не только революционное правительство в лице своего совета, но и революционную армию.

Что восстание имело шансы на успех, если бы оно началось неделей раньше и совпало с высшим подъемом движения в московском гарнизоне, это не подлежит никакому сомнению. И точно так же не подлежит сомнению, что победа восстания в Москве была бы сигналом к восстанию во всем Центрально-промышленном районе, а прежде всего в Петербурге, где никакие ухищрения меньшевиков уже не смогли бы удержать рабочих. Разъединение военного и пролетарского движения было первым успехом Дубасова, — для него самого неожиданным и не зависевшим нимало от его воли. И почти такими же случайностями были второй и третий его успехи. Во-первых, в ночь с 7 на 8 декабря было арестовано «Информационное бюро» — орган, объединявший представителей всех революционных организаций Москвы и фактически руководивший всем движением. От социал-демократов-большевиков в него входили два крупнейших члена комитета — Шанцер и Васильев-Южин. С их арестом комитет был обезглавлен, — в нем остались рядовые работники, не готовые и не готовившиеся к руководству восстанием в общегородском масштабе. Арест был делом чистейшего случая, как утверждает большинство современников: неконспиративность одного из представителей железнодорожного союза, входивших в бюро, открыла место заседания полиции. Была и другая версия, — что квартира была найдена женщиной, которая, как впоследствии было обнаружено, служила в московской охранке. Как бы то ни было, Дубасов в этой своей победе был ни при чем и в первую минуту даже не знал, кто у него в руках. Он донес в Петербург: «Сейчас арестовано шесть главных железнодорожных делегатов». Шанцера даже и после не удалось разоблачить охранке: кто он такой и какую играл роль в восстании, это так и осталось нераскрытым, почему он и отделался сравнительно очень легко — был только сослан в административном порядке. Отчасти такому исходу способствовало и то, что в следующую же ночь эсеровские боевики взорвали московское охранное отделение, прочем погибло все захваченное полицией при обыске в «Информационном бюро». Это — единственное крупное дело, совершенное эсерами во время московского восстания.

А затем — опять-таки помимо воли и усилия Дубасова — оказалось несостоятельным обещание железнодорожников остановить Николаевскую (Октябрьскую) дорогу. Все остальные дороги Московского узла стали, но Николаевская продолжала работать. Дубасов мог получать беспрепятственно подкрепления из Петербурга, а еще раньше мог подтягивать те части из Московского военного округа, которые не были еще распропагандированы и годились для «усмирения». В первые же дни он получил таким способом драгунский полк и батарею конной артиллерии из Твери. Последнее было особенно для него ценно, так как московская артиллерия, мы помним, была сплошь «неблагонадежна».

Все больше и больше шансов было на стороне правительства, все меньше и меньше шансов на стороне восставших. Только крайняя быстрота действия могла последних спасти: войск у Дубасова было все-таки еще мало, а энтузиазм передовых рабочих, особенно молодежи, был еще очень велик. Смелый и успешный удар в центр мог бы еще изменить положение. Успех конечно никак нельзя было считать гарантированным, но это был последний шанс. Потеря времени здесь действительно была «смерти подобна».

И — тут уже кончается «случай» и начинаются недостатки организации — еще три дня, 7, 8, 9 декабря (ст. ст.), были потеряны. Ко всем этим дням приложимо то, что один из историков декабрьского восстания говорит о 7 декабря: «Все сводится фактически к агитации и к информации масс; устраиваются заводские собрания для выяснения положения дела. Собираются районные собрания — Московский совет рабочих депутатов устраивает митинги, выпускает ежедневно «Известия», о восстании в прямом смысле ни слова. Вопрос о восстании обходится »81. Мы привели выше выдержку из «Известий» от 9 декабря, вполне подтверждающую эту оценку. К митингам присоединились демонстрации, необыкновенно дружные, проникнутые подлинным революционным энтузиазмом, — но эти выступления безоружных рабочих не могли заменить вооруженного восстания. Все это — и дружная забастовка и дружные манифестации — было повторением средств борьбы, уже использованных в октябре, уже знакомых правительству и не пугавших более его и начинавших приедаться самим рабочим. «Я здесь уже около трех дней и провел бесчисленное количество митингов, — отвечал один из крупнейших работников Московского комитета и партии вообще в те дни, Дубровинский («Иннокентий»), на вопрос, как у него идут дела. — Все уже сказано, настроение среди рабочих достигло высшего напряжения, необходимо немедленно действовать, — иначе начнется разложение». Но для того чтобы действовать, необходимо было прежде всего оружие, а, — говорит тот же цитированный нами историк декабря, — «за эти дни не было сделано ни одной сколько нибудь серьезной попытки добыть оружие»»82.

Между тем, не говоря уже о казенных складах, до которых можно было добраться при помощи сознательных солдат, в любой буржуазной квартире можно было найти огнестрельное оружие, запасенное в дни черносотенного погрома и паники конца октября — начала ноября. Впоследствии, после разгрома восстания, когда дубасовская полиция стала ходить по квартирам с обысками, вновь впавшая в панику буржуазия кучками сдавала это оружие революционным организациям, — один наш комитет, по отчету его секретаря, получил из этого «запаса» до 1½ тыс. штук, т. е. больше, чем у нас было во время восстания. Путем не очень большого нажима со стороны рабочих все это можно было бы получить и двумя неделями раньше. Но даже и с теми запасами оружия, которые были в руках, кое-что сделать было можно. Один из руководителей восстания т. Доссэр («Леший») пишет в своих воспоминаниях: «Вооруженных дружинников вероятно было несколько сотен, большинство обладало мало годными револьверами, но часть была снабжена достаточно сильным для уличного боя оружием — маузерами и винчестерами»83. На почве дезорганизации властей и невозможности использовать активно подавляющую часть московского гарнизона можно было бы попытаться силой обезоружить какую-либо воинскую часть и вооружить восставший народ. Каждое практическое указание налету подхватывалось и толпой и дружинниками и немедленно приводилосъ в исполнение. Но этой-то ясно поставленной конкретной цели и не давалось восставшим теми, от кого ее ждали»»84.

Инструкция для дружинников — очень практичная и толковая — появилась только в «Известиях» от 11 декабря, когда Москва третий день была покрыта баррикадами и третий день шел бой. Самое возникновение баррикад опередило всякие директивы из центра. «Выйдя с товарищами с заседания исполнительной комиссии, где обсуждался вопрос, призывать ли к постройке баррикад, — рассказывает один из участников, — мы нашли всю Садовую-Триумфальную покрытой длинным рядом баррикад». Постройка баррикад была своего рода рефлективным (бессознательным) жестом, и жестом оборонительным, поскольку драться из-за баррикад, как это делалось в первой половине XIX в., при современной военной технике было нельзя, — и никто не дрался. Задачей баррикад было — заградить дубасовцам доступ в рабочие районы, и эту задачу они разрешали превосходно. Баррикада была реальной границей, отделявшей советскую власть от царской. Но задачей восстания было не отгородиться от остатков царской власти в Москве, а разгромить эти остатки. Для этого нужно было не обороняться, а наступать. А наступление все запаздывало и запаздывало. И когда наконец был дан сигнал к бою, бой, во-первых, давно уже начался стихийно, а, во-вторых, боевое настроение уже начало падать. «Начало восстания было проведено блестяще, но оно опоздало, — говорит т. Доссэр. — В городе уже начало чувствоваться понижение настроения, число митингов сокращалось, проходили они с меньшим воодушевлением, и район боев заметно сокращался, в центре города войска становились господами положения»85.

Проигрыш трех дней, — а всего с самого начала движения пяти дней, — имел колоссальное влияние на весь ход восстания. Инициатива перешла в руки противника: получив первые подкрепления, Дубасов получил возможность перейти в наступление. И он сразу прибегнул к оружию, о котором готовившие восстание, правду сказать, думали всего меньше и которое сам Дубасов уже испробовал на Украине. Когда шли споры о тактике вооруженного восстания еще летом 1905 г., вставал вопрос: а что если Николай пустит в ход пушки? И эту возможность всегда отбрасывали как нереальную. Начав бомбардировать свои города, — говорили, — Николай сплотит все их население в одну революционную массу, — он станет в состояние открытой войны со всем народом, никогда у него на это нехватит смелости. Забывали кое-какие примеры — Вену 1848 г., Париж 1871 г., — когда потерявшие всякий стыд правительства прибегли к этому средству, и успешно. А Николай потерял всякий стыд. Когда мы услыхали в декабре пушечные выстрелы, мы своим ушам не верили: нам казалось, что это наши дружинники бросают бомбы, но—увы! — это были не наши бомбы, а дубасовские пушки.

В положении Дубасова, больше всего на свете боявшегося соприкосновения своих войск с революционной массой, — это соприкосновение даже на казаков действовало разлагающе, — «действовать на расстоянии» было естественным выходом. А «восстановить против себя все население» ему не приводилось бояться, ибо все население, за исключением кучки буржуа и чиновников, было на стороне восставших. Начав его расстреливать из орудий, он ничего не терял, а выиграть мог. Против пушки браунинг был бессилен. В этот момент особенно сказалось отсутствие на нашей стороне артиллеристов, которые могли бы быть. Начальство больше всего боялось, как бы пушки не оказались и у восставших. «Беда, если революционеры заберут хотя бы два орудия, — писал кому-то генерал, командовавший войсками Московского военного округа, — Хотя бы не действовали ими, но во всяком случае это будет их трофеем, что произведет сильное впечатление. Будет страшная наша оплошность». Чтобы предупредить «беду», московскую артиллерию — бездействовавшую, ибо артиллеристы сидели запертые в казармах, — всю сосредоточили в Кремле, дальше всего от восстания. На улицах действовала сначала привезенная из Твери батарея, а потом гвардейская артиллерия, доставленная из Петербурга.