Так что даже наблюдатели, не имевшие ничего общего с марксизмом, схватывали эту связь рабочей волны и волны крестьянского движения. Пролетариат являлся таким образом гегемоном революции, сам того не сознавая, еще до начала революционной борьбы, в точном смысле этого слова — до начала массового движения. Массовое революционное движение 1905 г. встало перед нами прежде всего как рабочее движение, Это — не моя формулировка, — это формулировка Ленина. За несколько недель, кажется за две недели до 9-го января. Ленин писал в своей статье «Самодержавие и пролетариат», что в капиталистическом обществе массовое движение может иметь форму только рабочего движения. Конечно не одного рабочего. Я уже вам сейчас приводил пример крестьян, которые возбуждались этим рабочим движением и подымались, но в основе должно было лежать рабочее движение. Глубоко закономерно, что движение началось у нас с восстания рабочих 9-го января 1905 г. в Петербурге. Относительно 9-го января в нашей литературе существует большое количество легенд. Вообще, очищение истории революции 1905 г. от всякой шелухи — это одна из основных наших задач, задача, до сих пор окончательно не разрешенная и которую нам не скоро удастся разрешить. Иконы и кресты, которые не особенно сознательные рабочие взяли с собой для того, чтобы итти к Зимнему дворцу, несомненно затушевали революционный смысл рабочего выступления в январе 1905 г. в Петербурге. Но, товарищи, не следует думать, что коммунисты и коммунизм родятся на свет совершенно готовыми — и с атеизмом, и со всем остальным, чем полагаются обладать коммунисту. Это бывает далеко не так сразу. Гораздо позже 9-го января на одной из тогдашних железнодорожных сетей было сделано предложение отслужить молебен по случаю удачной забастовки. Предложение не прошло, не собрало большинства, но оно поддерживалось очень горячо. Это показывает, что иконы и кресты — вовсе не суть дела, а суть дела была в том, что рабочие шли к царю требовать себе прав. Их несознательность выразилась в том, что они шли без оружия, воображая, что от царя можно получить что-то добром. 9-е января их жестоко в этом отношении разочаровало. Но они шли требовать себе прав, и наиболее сознательные из них превосходно понимали, что они могут и получить эти права, но могут быть и расстрелянными: например надевали чистое платье, готовясь к смерти, прощались с семьями и т. д. Они знали, что будут стрелять, знали, что, может быть, будут стрелять, но все-таки не решались браться за оружие, потому что: «а вдруг царь послушает». Оказалось, что у царя уши настолько заложило, что он услышать ничего не мог. В ответ рабочие схватились за оружие, которое было у них под руками. Мы уж слишком низко расцениваем эти первые баррикады на территории царской столицы, которые возникли к вечеру 9-го января 1905 г. Если вы почитаете рапорты военных начальников, которые имели дело с этими баррикадами, вы увидите, что для толпы, вооруженной почти исключительно камнями и только в редких случаях револьверами, это было огромное достижение, потому что конница ведь несколько раз сдавала перед этими баррикадами, конница убегала от них, и только пехоте удалось взять эти рабочие баррикады приступом. Это была попытка восстания — и весьма серьезная, особенно если брать в расчет не только эти баррикады, но и весь тот взрыв настроения, который очень хорошо описан одним заграничным корреспондентом. Я приводил в своей книжке эту цитату и не буду повторять ее, как толпа стаскивала с саней офицеров, срывала с них погоны и т. д. Если вы возьмете эти картины рабочей ярости, то вы увидите, что 9-го января началось восстание, которому нехватало двух вещей: организованности и вооружения. Но Ленин был глубоко прав, когда он связывал вооруженное восстание с выступлением именно пролетариата. Ведь первая статья Ленина о вооруженном восстании написана по случаю расстрела обуховских рабочих в мае месяце 1901 г. С тех пор вооруженное восстание не выходило из его программы. В «Что делать» эта проблема поставлена, как вы знаете, совершенно отчетливо. А дальше — от делегатов, едущих на съезд, собираются сведения, какая у них подготовка, есть ли у них связь с войсками, умеют ли владеть оружием и т. д. Так что рассматривать вооруженное восстание, как это делают некоторые историки, например Рожков, как проявление несознательности, связывать повстанческое движение с отсталыми слоями рабочих — это значит совершенно переворачивать кверху ногами действительность. Было как раз наоборот. Наиболее сознательная часть революционеров, головка революционеров была всего ближе к вооруженному восстанию, она все время соприкасалась с вооруженным восстанием.

Я не буду описывать то грандиозное эхо, которое дало 9-е января по всей тогдашней Российской империи. Вы знаете, что в этот месяц в России бастовало рабочих в 10 раз больше, чем бастовало в среднем прежде в год. Это был грандиозный взрыв, ясно показавший, до какой степени расстрел 9-го января задел всех рабочих, до какой степени этот расстрел был осознан как удар, нанесенный всему рабочему классу, без различия национальностей, — поляки, латыши, кавказцы в Баку, где были персы и т. д., все бастовали в ответ на 9-е января. Эта забастовка была таким же точно жестом ярости, как и срывание погон с офицеров и избиение генералов на улицах Петербурга вечером 9-го января. Так как организация не охватила всего этого движения и не могла охватить, — никакая подпольная организация не могла бы этого охватить, — то ясное дело, что движение это не могло быть закреплено какими-нибудь определенными результатами, но оно дало огромное эхо сначала среди интеллигенции.

Возьмем интеллигенцию декабря 1904 г., после неудачи двух наших выступлений — 28-го ноября в Петербурге и 6-го декабря в Москве. Чтобы вас не задерживать, я не буду пускаться в анализ этих неудач. Я считаю недостаточным то объяснение, которое обыкновенно дают, о раздорах между меньшевиками и большевиками. К моменту железнодорожной забастовки в октябре была не меньшая грызня между эсерами и социал-демократами в железнодорожном союзе, тем не менее октябрьская забастовка состоялась. Я считаю, что причиной была та дезорганизация, которую несомненно вносил поп Гапон, агент полиции, которому, как вы знаете, было поручено «организовать» рабочее движение и который сумел пойти дальше Зубатова. Он сумел привлечь в свои ряды даже революционно настроенных рабочих, соблазняя идеей своей «петиции», 8-часовым рабочим днем и т. д. Эта дезорганизация сыграла здесь свою роль. Но когда 9-е января задело весь рабочий класс, то тут уже никакие Гапоны ничего сделать не могли. Тут — только в грандиозных размерах конечно, хотя и в пределах одной страны, — было то, что произошло в Западной Европе, когда казнили двух рабочих в Америке — Сакко и Ванцетти. Двух рабочих казнили в г. Бостоне, а между тем в результате били американцев на улицах Парижа. Это конечно случай не подходящий в том смысле, что казнь Сакко и Ванцетти — факт гораздо более мелкий, нежели расстрел 9-го января, но вы сами учтете, какое влияние должен был иметь на рабочую массу расстрел не двух рабочих, а сотен рабочих на улицах Петрограда. Я никогда не забуду той совершенно неистовой ярости, с которой один рабочий, искалеченный 9-го января, на одном из митингов говорил перед нами о Николае II. То чувство, которое я питал к Николаю II и которое, поверьте, отнюдь не было дружественным, — это было теплое молочко в сравнении с кипятком, в сравнении с тем, что выражал этот рабочий. И не знаю, что было бы с Николаем II, если бы он попал в руки этому рабочему.

Это движение, повторяю, — рабочее движение, дало колоссальное эхо в других классах. Во-первых, зашевелилась ннтеллигенция, — я об этом начал говорить и сам себя оборвал. Вы знаете конечно, что в ноябре собрались председатели земских управ и робким голосом попросили у Николая очень небольшой уступки. После этого в течение месяца интеллигенция жила надеждой, что Николай уступит и подпишет конституцию, куцую. Председатели земских управ просили меньше, чем впоследствии, под давлением рабочего движения, дал Николай зимой 1905/06 г. Государственная дума, созданная по закону Витте, — это было нечто архиреволюционное, по сравнению с требованиями председателей земских управ. Но в 1904 г. Николай был еще настолько в себе уверен и настолько нагл, что он даже это требование председателей земских управ отверг, и 12 декабря появился царский указ, возвещавший всем верноподданным, что никакой конституции не будет. Нужно было видеть повешенные носы интеллигенции: все кончено, рабочие выступили 28 ноября, 6 декабря, — ничего не вышло, царь конституции не подписал, будем сидеть по своим комнатам и плакать. Так было тогда. Мне в это время пришлось ехать за границу по одному делу, и я вернулся в январе, очень скоро после расстрела 9-го января. Я нашел совершенно неожиданную картину: когда я уезжал, люди сидели по своим углам и плакали, а теперь это были все яркокрасные революционеры, которые меньше чем на демократической республике не мирились. Интеллигенция на митингах, развернувшихся везде и всюду, говорила самые страшные речи, какие только можно произнести, и принимала самые страшные резолюции. Потом конечно полиция разгоняла их без особых затруднений, но характерно то эхо, которое дала рабочая волна среди интеллигенции.

Более серьезное эхо эта волна дала среди крестьянства. Собственно, движение в деревне весной 1905 г. было не особенно интенсивно. Правда, оно плохо изучено. Что забастовка на свекловичных плантациях Киевской губ. стояло в связи с рабочим движением на свеклосахарных заводах, — это ясно, но никто детально, подробно этого не анализировал. Во всяком случае, деревенское движение весной 1905 г. было не очень крупным, но крупным событием было восстание «Потемкина».

Вот тут мне приходится внести некоторую поправку в обычное представление. И я писал, и все мы писали, и все мы считали, что флот — это была пролетарская часть военной силы Николая II, что матросы — это рабочие, одетые в матросские куртки. Безжалостная статистика, упрямые цифры доказали мне в последнее время, что это представление совершенно неверно. Правда, процент рабочих во флоте был гораздо больший, чем в сухопутной армии: в пехоте их было всего 2½%, во флоте — 8%, повышаясь до 14%. Характерно, что как раз в Черноморском флоте этот процент равнялся 14, но все-таки только 14% рабочих, товарищи, на 86% крестьян! Флот таким образом тоже был крестьянским. Рабочими в царской армии были, во-первых, саперы, где было от одной трети до половины рабочих, и, во-вторых, железнодорожники, которые были сплошь рекрутированы из рядов железнодорожного пролетариата. Вот это была рабочая часть, а флот был только в небольшой части пролетарским отрядом царской армии, флот рекрутировался преимущественно из крестьян, привычных к воде, — из крестьян, живших по берегам моря (они давали известный процент, но слишком незначительный, они не могли дать окраску), и затем — из поволжских крестьян. Крестьяне, жившие вдоль судоходных рек, были конечно наиболее тертыми и наиболее развитыми, потому что эти реки были большими торговыми артериями, по ним шло постоянное движение, и эта оживленная коммерческая жизнь не могла не отразиться на окрестных деревнях. Недаром еще при царе Алексее, в дни Степана Разина, бунтовали именно эти деревни. Так что это была наиболее легко возбудимая часть крестьянства, лучше подготовленная к восприятию революции, — если не считать конечно крестьян из промышленных, фабричных районов. И вот на эту-то почву упали лозунги революционных рабочих.

Я говорил о том, что рабочие движение после 9-го января дало очень сильное эхо в других классах, я сказал, что оно подняло на ноги струсившую и приунывшую к концу 1904 г. интеллигенцию, а затем перешел к тому, что рабочее движение захватило и крестьянство и захватило довольно своеобразно, в лице флота. Восстание «Потемкина» — это не было восстание рабочих, одетых в матросские куртки, как мы часто изображаем и я изображал, ибо 86% матросов Черноморского флота были крестьянами. Но это была наиболее развитая часть крестьянства, преимущественно поволжского, жившего по берегам больших судоходных рек и по этой причине привычного к воде. Отсюда их и брали во флот.

Таким образом уже к лету 1905 г. рабочее движение захватило и соседние слои, оно начало тащить за собой всю мелкобуржуазную массу, начиная от ее интеллигентской верхушки и кончая ее деревенскими низами. Хотя максимум крестьянского движения в 1905 г. приходится на осень, а не на весну и не на лето, — так что я забегаю вперед, — но разрешите все-таки сказать два слова относительно этого крестьянского движения. В нашей исторической литературе мы имеем дело с систематической и чрезвычайно тонкой фальсификацией в этом отношении. После революции Вольное экономическое общество издало 2 тома корреспонденций с мест о крестьянском движении, или, как там написано, «об аграрном движении 1905—1907 гг.». В этих двух томах, содержащих в себе, как будто, документы, корреспонденции с мест, проводилась та идея, что во главе крестьянского движения шла сельская буржуазия, шел кулак. Так как я историк и в качестве историка страдаю фетишизмом документов, верю документам, я попался на эту удочку, и в моих старых книгах вы найдете такие же вещи. После этого мы докопались до губернаторских и жандармских донесений с мест. Это были тоже корреспонденции, но корреспонденции совершенно деловые, корреспонденции людей, не заряженных никакими социальными заказами, как корреспонденции Вольного экономического общества. И оказалось, что движение не только не руководилось кулаками, но шло против кулаков. Жандармы и губернаторы в целом ряде случаев сообщали, что движение идет не только против помещиков, но и против разбогатевших крестьян, в особенности когда они арендовали помещичьи земли и становились на место помещиков. Крестьяне брали объективную действительность: раз ты арендуешь помещичье имение, то ты все равное что помещик, а что ты наш же крестьянин из нашей же деревни, — на это нам наплевать. И они громили кулаков, а кулаки их резали, организовывали специальные дружины для избиения бедняков. Крестьяне были единым целым только против помещиков, — как только те были сброшены хоть на минуту, классовая борьба в деревне вспыхивала с невероятной остротой. Вольное экономическое о-во, я не знаю — вольно или невольно, думаю что скорее — вольно, искажало действительность в угоду тому классу, к которому оно само принадлежало и к которому принадлежали его корреспонденты в деревне, ибо корреспонденты эти конечно были из кулаков, и они себя изображали вождями. Какие были кулаки, — я вам приведу только два примера. — Некий Шевлягин. У него было 7 тыс. десятин земли. Его громили так же, как и помещиков, но официально в документах его называли Насоном Дмитриевым, а не «Дмитриевичем»: значит это не был даже купец, потому что купцов писали — «вичем», — это был крестьянин, но он владел 7-ю тысячами десятин земли, и его громили. Некоторые в донесениях называются помещиками. Некий Потамошнев, которого сам губернатор охарактеризовал с самой скверной стороны, зовется помещиком, а дальше видно, что этот Потамошнев — из крестьян той же волости и т. д. Вот каковы эти помещики, чумазые помещики, и вот этих чумазых лэнд-лордов биди так же, как били помещиков. Воображать себе нашу деревенскую революцию, как что-то такое самостоятельно крестьянское, руководимое верхними слоями крестьянства, — я не знаю, может быть в ХVIII в. так было, может быть в XVII в. так было, но в XX в. этого не было. В XX в. крестьянское движение руководилось рабочими. И то, что я вам говорил по поводу крестьянского движения 1902 г., абсолютно верно и по отношению к движению 1905 г. Крестьяне уходят на заработок в города, там наполняются забастовочным духом, возвращаются в деревню, становятся во главее крестьян, которые громят помещичьи усадьбы» и т. д. Это повсеместное явление. Надо иметь в виду, что эти губернаторские, жандармские донесения по самому характеру не имели никакого расчета подделывать действительность, — это были секретные донесения, они изображали то, что действительно видели жандармы, губернаторы и их чиновники. Видели они такую картину: иногда это были донецкие рабочие шахтеры, которые действовали особенно энергично и пускали в ход динамит, которым они привыкли действовать в шахтах, иногда — рабочие бринского арсенала и т. д., — вот кто стоял во главе этих отрядов. Наша крестьянская революция 1905 г., возникла в атмосфере, созданной рабочей революцией. Рабочая революция тащила крестьянскую массу, тащила бедняцкие, середняцкие массы за собой, ими руководила, пропитывала их своими лозунгами и пропитывала до того, что крестьяне, которые начали революцию несомненно искренними монархистами, во вторую Думу, осенью 1906 г., выбирали сплошь и рядом эсеров, эсдеков, трудовиков и т. п., т. е. людей, которые определенно шли против царя, выбирали людей неблагонадежных, которых арестовывали и о которых они знали, что те сидели в тюрьме за то, что боролись с царем. Крестьяне отлично знали это, но все-таки выбирали их в Думу. Вот как изменилось настроение крестьянства за это время, изменилось конечно под воздействием пролетарской революции, под воздействием рабочего движения. Эти факты настолько четко обосновывают гегемонию пролетариата в нашей буржуазной революции 1905 г., что лучшего оправдания теории историей нельзя себе и представить. Гегемония пролетариата в буржуазной революции была ведь выведена Лениным теоретическим путем, но история эту теорию оправдала на все 100%. Мыслить нельзя крестьянскую революцию 1905 г. без пролетариата как вождя.

Сам пролетариат в это время проходил очень большую школу, и частью этой школы, — к сожалению, как-то до сих пор мало обращавшей на себя внимание историков, — была Иваново-вознесенская забастовка лета 1905 г. Она началась в мае и кончилась в июле. Тянулась она очень долго и, как вы знаете, была очень упорной. Сейчас мне приходится в книгах, которые издаются нашими молодыми историками, встречать почти пренебрежительные отзывы об этой забастовке. Говорят, — ну что такое, текстили боролись за увеличение заработной платы, экономическая стачка, — и даже отказывают во всяком революционном значении этой забастовке. Товарищи, она имела колоссальное революционное значение. Прежде всего, это была первая крупная, я бы сказал, огромная, 30 000 человек охватившая забастовка в Московском промышленном районе. В Московском промышленном районе даже после 9-го января бастовали неважно, гораздо хуже, чем в Варшаве, в Риге, или на юге, на Украине, — там бастовали гораздо дружнее, а Иваново-вознесенская забастовка — это первый удар грома на ясном небе московского капитализма. Впервые московские буржуа, не в смысле города московские, а московские в смысле области, почувствовали на себе, что приближается революция. Чрезвычайно характерно, что, когда началась эта забастовка, рабочие боялись брать социал-демократические прокламации и шарахались при возгласе: «Долой самодержавие!» А когда забастовка кончилась, на последнем собрании они сами кричали: «Долой самодержавие!» Эта политическая школа, которую они прошли, для нас необыкновенно ценна, и она показывает, как нелепо ставить какую-то непроницаемую переборку между экономической и политической забастовками. Нет тут непроницаемой переборки, диалектически одно переходит в другое. Ленин всегда это подчеркивал о 1905 г. И вовсе не так важно, выставляет ли та или другая забастовка сразу политические лозунги. И полиция это по-своему понимала. Она всякие действия скопом и заговором преследовала одинаково, ставило ли это движение экономические или политические цели. Полиция прекрасно понимала, что дело не в этом, что экопомическая забастовка, упершись в полицию и в штыки войск, перейдет в политическую, неизбежно примет революционный характер. Как раз иваново-вознесенская забастовка является в этом отношении очень характерной. Недаром из нее вышел первый совет рабочих депутатов — прошу извинения у несогласных, — первый настоящий совет рабочих депутатов.

Вот эта школа и подвела рабочий класс к той идее, которая реализовалась в октябре 1905 г., к идее всеобщей забастовки. Конечно рабочий класс подходил к этому не стихийно, — именно на основе настроения, созданного иваново-вознесенской забастовкой, наша партия, Московский комитет, в июле месяце начинает призывать ко всеобщей забастовке, пока на первое время — без успеха. Но чрезвычайно характерно, что второй съезд железнодорожников, собравшйся 24 июля и состоявший, главным образом, из представителей служащих, т. е. мелкой буржуазии (из 16 дорог, на нем представленных, только на 6 господствовали социал-демократы, т. е. господствовали рабочие, а остальные 10 были в руках эсеров, освобожденцев и т. д.), принял единогласное постановление о подготовке всеобщей железнодорожной забастовки — железнодорожной, но всеобщей и с политическими лозунгами.