Этим я вношу поправку опять в свои собственные слова. Я назвал однажды октябрьскую забастовку стихийной. Она была конечно в известном смысле стихийной, и не совсем правы те товарищи, которые, пытаясь меня поправить, переводят ее из стихийной в случайную. Так один товарищ, тогдашний член Петербургского совета рабочих депутатов, в своих воспоминаниях говорит: некоторые «историки» (в кавычках) называют эту забастовку стихийной, — ничего тут стихийного не было, если не считать, что для нашего партийного комитета забастовка имела совершенно неожиданный характер. Ну, я уже тогда не знаю, что называют стихийной забастовкой, если это так. И дело, — говорит, — вовсе не в стихийности, а дело в том, что заводские ребятки, теперешние пионеры, наслушавшись о забастовке, дали свисток к остановке фабрики, а после этого комитет взял дело в свои руки. Ну, если комитет партии после ребяток взял дело в свои руки, то дело с комитетом обстоит плохо. Конечно, верно, что идея всеобщей забастовки существовала раньше, что всеобщая стачка пропагандировалась, и эта пропаганда несомненнейшим образом дала свои всходы, свои плоды в октябрьской забастовке.

На железнодорожниках мы можем проследить это весьма последовательно. Они после этого своего постановления на съезде 24 июля все время не расставались с идеей подготовки всеобщей стачки. Отдельные линии выступают в августе, другие в сентябре, весь союз выпускает этот лозунг 4 октября, и только благодаря тому, что в большинстве, как я сказал, были эсеры, у них ничего не вышло, потому что у эсеров связей было мало. Тогда за дело взялись социал-демократы, и с их помощью всеобщая железнодорожная забастовка стала реальностью. Забастовала сначала Казанская дорога, потом другие, причем чрезвычайно характерно, что начали бастовать мастерские, т. е. кто? Рабочие-металлисты железнодорожных мастерских, — наиболее боевой отряд рабочих-металлистов, какой существовал вообще в те времена. Они были первыми, так сказать, зажигателями, начиная с конца 90-х годов, они первые выдвинули лозунг 8-часового рабочего дня. Во всех забастовках, например в грандиозной Ростовской стачке, в ноябре 1902 г., вы видите их на первом месте. Так что начали, в сущности говоря, рабочие-металлисты, ибо — я не знаю, — чем собственно отличаются рабочие-металлисты железнодорожники от металлистов вообще: может быть мои технические сведения недостаточные но мне кажется, что это — рабочие-металлисты. Они забастовали первыми на Курской, Брестской, как называлась тогда эта дорога, затем забастовали машинисты Казанской дороги, затем стали все дороги. Если хотите, товарищи, это конечно было для нас такой же неожиданностью, как свисток на Путиловском заводе, о котором рассказывает упомянутый товарищ. Я помню, как мы строили наш план выступлений на осень 1905 г. Собрания нашей лекторско-литераторской группы происходили у меня на квартире в начале сентября. Я хорошо помню, как мы собирались использовать университетскую автономию для того, чтобы организовать митинги в высших учебных заведениях. Это было раньше забастовочного движения. Значит, что будет натиск на самодержавие — это мы знали, это не было новостью, но что этот натиск облечется в форму именно всеобщей забастовки — этого мы не знали, и это я опять могу иллюстрировать примером из моих собственных воспоминаний.

Согласно этой программы, мы не только устраивали митинги в Москве, но и ездили по областям. Я ездил в Смоленск и едва там не остался, потому что начиналась железнодорожная забастовка; я вернулся с одним из последних поездов. Так что мы действительно не предугадывали той формы, в которой произойдет выступление. Но что выступление будет, что будет новая революционная волна, — это мы предугадывали. А наши комитеты в своих воззваниях предусматривали и форму, — они звали именно к всеобщей забастовке.

Октябрьская забастовка не перешла в вооруженное восстание. Многие товарищи спрашивают: как это? — думают, что тут какая-то ошибка, что она не перешла в вооруженное восстание. По-моему, тут ошибки нет ни с чьей стороны, и дело это совершенно естественное, если принять в расчет диалектику рабочего движения в целом. В январе 1905 г. рабочие думали, что с царем можно разговаривать по-милу, по-хорошему, — и жестоко в этом разочаровались. В октябре они дошли до мысли, что царю нужно показать кулак, и тогда от него чего-нибудь добьешься, но только показать кулак. Что нужно против царя пустить в ход оружие, — это была идея следующего этапа, в то время доступная лишь меньшинству рабочего класса. Что было бы, если бы мы провозгласили вооруженное восстание в октябре? Произошел бы несомненный разрыв между рабочим классом и его авангардом. Массы, которые еще не расчухали значение манифеста 17 октября, остались бы вероятно спокойными. Получилась бы та картина, которую подсовывают нам в виде «декабрьского восстания большевиков» буржуазные историки. И, к сожалению, — не одни буржуазные, а кое-кто и из наших заразился этим, кое у кого из наших вы можете прочесть очень лестные для вашего, товарищи-пресненцы, самолюбия, но исторически неверные сведения, будто бы восстание в декабре 1905 г. было восстанием рабочих только на Пресне, а в остальных местах рабочие с восстанием не были связаны. Но извините пожалуйста, — а в железнодорожных районах кто дрался, а в Бутырском районе, где мы с вами находимся, — кто дрался? Как же говорить, что только в одной Пресне рабочие были связаны с восстанием, а в остальной Москве рабочие как будто бы не были связаны, а только поглядывали со стороны на восстание. Ничего подобного, — в декабре 1905 г. в восстании участвовала в сущности вся рабочая масса. Если она не могла проявить этого участия, то по весьма простой причине: никакой организации, почти никакого оружия не было. На каждый браунинг приходилось по 8 желающих. В конце концов есть известные материальные возможности, и эти материальные возможности сделали то, что в восстании участвовало, примерно, по вычислениям Ленина, 8 000 рабочих на 180 000 московского пролетариата. Но что пролетариат не от трусости не пошел в восстание, — это он доказал манифестациями. Ведь эти маннфестации расстреливались шрапнелью, эти манифестации разгонялись казаками и драгунами, которые рубили людей, но рабочие на это шли. Боевого жару было в декабре сколько угодно, — оружия в декабре не было, организации тоже не было. Этим объясняется срыв нашего декабрьского восстания.

Я немножко забежал вперед, так как хотел вам показать, что в октябре 1905 г. мы еще не созрели для вооруженного восстания. Даже те, кто выпустил обманный манифест 17 октября, спекулкровали на этой несознательной массе. Я не знаю, известно вам или нет, что настоящим вдохновителем манифеста 17 октября был вовсе не Витте, вовсе не Николай Николаевич, так называемый великий князь, а был рабочий Ушаков — типичный образчик желтых профессионалистов. Вы знаете, что называют желтыми профсоюзами. Так вот, это был русский зародыш американской федерации труда, или другого такого почтенного учреждения, которое живет маклерством между рабочими и предпринимателями, конечно за счет рабочих и в пользу предпринимателей. Этот Ушаков ходил к Витте, этот Ушаков ходил к Николаю Романову — великому князю — и рассказывал им, что среди рабочих многие добиваются только того, чтобы им дали право организовать союзы. Если они это право получат, то они революционеров бросят. На этом фоне и выросла демагогия как Витте, так и Николая Романова. Николай Романов, человек экспансивный, легко воспламеняющийся, был заражен этой идеей, пошел в кабинет к царю Николаю с револьвером в руках и добился того, чтобы царь подписал манифест 17-го октября. Во-первых, это был обман с самого начала, обман сознательный, средство дезорганизовать движение, и, во-вторых, это была спекуляция на том, что значительная часть рабочих, может быть большинство, удовлетворится этой самой свободой. И рабочему классу нужно было время, нужно было месяца 3, чтобы убедиться, что никакой свободы нет. Впрочем, трех месяцев даже не нужно было, потому что погромы начались тотчас же — на другой день. Через две недели было совершенно ясно, что свобода выражается в том, что на улицах убивают людей без всякой церемонии и что казаки, полиция и все прочее существуют по-прежнему на своих местах и действуют.

На этом фоне нарастала волна нового рабочего движения, которое нашло свое увенчание в декабрьском восстании 1905 г. не в Москве, на Красной Пресне, как пишут некоторые товарищи краснопресненцы, а в целом ряде крупнейших пролетарских центров тогдашней царской империи. Восстания были в Сормове, восстания были в тогдашнем Екатеринославе (теперь Днепропетровск), восстания были в Горловке, — там было крупное восстание шахтеров: там было до 150 винтовок и до 500 штук разного другого огнестрельного оружия. Рабочие заставили отступить царский отряд, состоявший из двух рот пехоты; только потом, когда последние получили поддержку, они должны были сдаться. Тря дня восстание продолжалось в Ростове, где рабочие отсиживались в Темернике, так же как ваши предшественники отсиживались на Красной Пресне. Восстания были в Красноярске, в Чите — в Сибири, в Новороссийске. Словом, в целом ряде рабочих районов были вооруженные восстания, рабочие выступили с оружием в руках, но в одном месте они не выступили, а это место было центром, его участие в революции решало дело. Это был Петербург, и вот на том, почему не вышло вооруженное восстание в Петербурге, нужно несколько остановиться.

В нашей литературе существует очень много споров о том, кто созвал Петербургский совет — большевики или меньшевики. Существует мнение, что меньшевики созвали первое заседание, но говорят, приводя некоторые показания свидетелей, что большевики сидели тут же у стола. Но только ли сидели? Сидеть у стола — это еще не очень большое дело. Идут споры такие: одни говорят — меньшевики, другие говорят — большевики и меньшевики, третьи договариваются до того, что созвали именно большевики, и приводят одну московскую прокламацию о совете рабочих депутатов — неизвестной даты. В Москве действительно была выпущена такая прокламация, но беда в том, что никто не знает, когда она была выпущена. Говорят — в сентябре. Если в сентябре, то, действительно, первенство — за большевиками, ну, а если она была выпущена в ноябре? — это тоже возможно, точно дата не установлена, неизвестно, когда эта прокламация была выпущена. Но вопрос о том, кто первый созвал, кто первый сказал «а», это — вопрос третьестепенный. Не это важно. Вот же рассказывает товарищ, как на Путиловском заводе ребятки дали свисток, и от этого пошла забастовка, — даже не меньшевики, а просто ребятки. Не в этом дело, а дело в том, что во главе Петербургского совета в течение всего времени его деятельности стоял чрезвычайно умный и ловкий меньшевик, как никто умевший сочетать меньшевистскую сущность работы с революционной фразой. Звали этого меньшевика Троцким. Это был самый настоящий, подлинный меньшевик, который не желал совсем никакого вооруженного восстания и вообще не желал доводить революцию до конца, до свержения самодержавия. Для этого он построил целую теорию, так называемую теорию перманентной революции, которую долго не понимали, но которая теперь, при свете чрезвычайно драгоценного человеческого документа, изданного Троцким в виде его автобиографии «Моя жизнь», становится кристально ясной. Троцкий, по-моему, многие свои грехи погасил изданием этой книги. Зачем ему понадобилось с самого себя снимать такой рентгеновский снимок, который никаких тайн относительно его внутренностей больше не оставляет, — это уже его личное дело. Наше дело — использовать эти факты. Рентгенограмма Троцкого у нас есть, мы знаем, что у него было внутри, и вот при свете того материала, который дает его автобиография, им самим написанная, никем не принуждаемым, — при свете этой книги мы видим, что это был за человек. Он себе построил такую теорию, конечно отвечавшую меньшевистскому нутру: если русская революция дойдет до конца, на чем настаивал Ленин, т. е. до полного низвержения самодержавия, изгнания помещиков, национализации земли и т. д., то она неизбежно должна будет немедленно перейти в социалистическую революцию. Вы скажете: что же, так и говорят, и думают, и пишут, и Ленин писал о перерастании демократической революции в социалистическую, — Троцкий только может быть немножко торопился. В действительности «перманентная революция» Троцкого имела совсем иной смысл. На самом деле, как Троцкий представлял себе это дело? «Никогда вопрос не шел для нас о том, можно ли Россию прямо перевести в социализм. Такая постановка вопроса требует совершенно особого устройства головы.» Другими словами, ему мысль о социализме в России казалась тогда совершенной бессмыслицей, и схема его была такой: революция доходит до своего конца, свергнут царизм и т. д. Что тогда? Тогда неизбежно будет социалистическая революция. Это — бешеный бред, это — гибель. Без социалистической революции в Западной Европе говорить о социализме в России могут только люди с совершенно особым устройством головы, Троцкий хочет этим сказать, что так могут говорить только идиоты. Поэтому не нужно доводить до конца демократическую революцию в России, нужно удовольствоваться определенными уступками царизма и на базе этих уступок начать строить легальную, открытую рабочую партию. Вот — определенная схема Троцкого. К этому все время он и вел Петербургский совет.

Я боюсь, что могу вас утомить, но все-таки немножко из речи Троцкого нужно прочесть. Эта речь произнесена им по вопросу: кончать или не кончать забастовку, начатую для освобождения кронштадтских матросов. Речь произнесена была, кажется, 5-го—18 ноября, и вот что он в ней говорит: «Если смотреть так, что целью нашего выступления должно быть свержение самодержавия, то такое выступление может быть только одним, и тогда я согласен с товарищами — мы должны бороться до конца. Но наше выступление — это ряд поступательных битв, цель которых — дезорганизация правительства, приобретение симпатии новых групп и в том числе армии».

Значит, низвержение самодержавия — это не есть цель, которую перед собой ставит пролетариат непосредственно, как ставили большевики. Это — в отдаленном будущем.

Сначала нужно раскачать самодержавие. Для чего? «Не забывайте, что только недавно создались для нас те условия, при которых мы можем устраивать тысячные митинги, организовывать широкие массы пролетариата, и уже теперь мы диктуем свои условия мировой бирже». Вы чувствуете этот великолепный павлиний хвост — «диктуем условия мировой бирже»? (Смех.) «Необходимо возможно полнее использовать эти условия для самой широкой агитации и организации пролетариата. Это — период подготовки масс к решительным действиям. Мы должны его растянуть, быть может, на месяц-два, чтобы затем выступить возможно более сплоченной и организованной массой». Когда же мы выступим? «Нам еще предстоит избирательная кампания (кампания в Государственную думу. — М. П. ), а она должна будет поднять весь революционный пролетариат». Избирательная кампания поднимет революционный пролетариат! Оцениваете вы эту вещь? «И эта избирательная кампания кончится тем, что пролетариат взорвет все правительство графа Витте и самого хозяина, стоящего за ним.» Опять великолепный павлиний хвост!