Мы обе смеемся. Нина Владимировна недавно была у меня, и мы весь вечер мучились с поминутно гаснувшей коптилкой.
Входим в помещение школы, где будет конференция. Нам интересно встретить товарищей, работающих в других школах, поделиться новостями об учителях, уехавших с детьми на «Большую землю».
В зале народу немного. Все в верхней одежде и головных уборах.
Среди собравшихся — бывший директор 232-и школы, старейший учитель нашего города, Тимофей Георгиевич. Он сильно похудел, но сохранил свой подтянутый вид: держится бодро, тщательно выбрит, аккуратно одет. Вся его семья в эвакуации, а он один остался в городе.
— Вы так и не уехали? — спрашивает он меня.
— Так же, как и вы, — говорю я.
Мы оба смотрим на одного знакомого учителя. Он стоит, прижавшись к холодной печке, точно пытаясь согреться. У него ужасный вид: заострившийся нос, глубоко запавшие глаза, страшные синие тени на лице. Казалось, его сейчас оставят последние силы.
— У него жена и дочь остались в оккупированном районе. Их судьба ему неизвестна, — говорит мне Тимофей Георгиевич.
За стенами зала тяжело ухают снаряды: идет обстрел.
На конференции замечательную речь произнес представитель партийной организации Гороно. Он говорил о долге учителей поддерживать бодрость в детях. Пусть это учителям нелегко. Ведь у многих личное горе и тревога за судьбу родных на фронте, но они должны быть опорой для детей. Он сказал, что в ближайшее время перед учительством встанет вопрос о вовлечении в школу всех детей нашего города.