Наступил новый 1833-й год, пришедшийся на воскресенье.
О. Серафим выстоял раннюю обедню в дорогом ему больничном храме, во имя преп. Зосимы и Савватия, обошел все иконы, прикладываясь к каждой и ставя свечи, чего прежде не делал, — и приобщился.
В келлии у него пылали негасимые им свечи, потому что на все предостережения он говорил всегда: "Пока я жив — пожара не будет, а смерть моя откроется пожаром".
После службы, старец простился со всеми молившимися монахами, благословил, поцеловал и говорил: "Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте, днесь нам венцы готовятся!" Он приложился еще ко кресту, к иконе Богоматери, поклонился в алтаре св. престолу и вышел северными дверями, как бы в знамение того, что человек входит в жизнь рождением, а уходит смертью. В нем заметили крайнее изнеможение.
Сосед его по келлии заметил, что три раза в этот день он выходил на место, указанное для погребения, и смотрел долго в землю, а вечером пел в келлии пасхальные песни и победные молитвы.
Второго января в шестом часу утра из келлии о. Серафима показался дым. Изнутри было заперто, и на стук не отпирали. Дверь должны были сорвать с петель. В сенях тлел холст от оставленной свечи. В келлии все было тихо.
О. Серафим в своем белом балахончике стоял пред иконою Пречистой Девы Умиления, названной им "Всех радостей Радость", на обычном месте, пред малым аналоем, на коленях, с открытою головою, с медным распятием на груди. Его руки лежали крестообразно на книге молитв, а на руки была опущена голова. Сперва думали, что он уснул.
— Батюшка, вы не видите, что у вас книжка горит! — сказали ему, но он не отвечал.
Глаза были закрыты; лицо оживлено выражением молитвы и духовной мысли, тело было еще тепло.
В эту ночь подвизавшийся в Глинской пустыни Курской губернии старец Филарет, выходя от утрени, указал братии на необыкновенный свет, видимый на небе и произнес: "Вот, как отходят души праведных. Ныне в Сарове душа о. Серафима возносится на небо".